Реставрация душ. Агафья. Кольцо судьбы

Глава 17: Голодные годы

1919–1922 года, Москва

Воздух Москвы зимы 1919-го года был колючим и тощим. Он не бодрил морозной свежестью, а впивался в лёгкие ледяной пылью, пахнущей гарью печей-буржуек и угаром человеческого отчаяния. Революционный пафос, гремевший на площадях, в переулках Замоскворечья выродился в тупую, повседневную борьбу за выживание. Город медленно умирал от голода.

В доме Соколовых на Садовнической царил тот же ледяной, голодный дух. Прежний уют, пахнущий хлебом и воском, был выдут насквозь. Теперь из сеней несло сыростью и остывшей золой. Леон, возвращаясь с полузамерзшего завода, где станки стояли мёртвыми громадами, не стряхивал снег с плеч энергичным движением, как бывало, а вваливался в сени, тяжело дыша, и молча вешал на гвоздь свой пустой, истрёпанный рюкзак.

— Опять, — хрипло бросал он, обращаясь в пространство. Его голос, некогда громовой, теперь был похож на скрип ржавой двери. — Пайку урезали. На всю семью. И те на опилках.

Агафья молча выходила к нему, забирала драгоценную ношу. Её пальцы, привыкшие к тончайшим кружевным нитям, с трудом развязывали заскорузлый узел. Три влажных, тёмно-коричневых бруска, больше похожих на спрессованную глину, чем на хлеб, ложились на стол с глухим стуком.

Мастерская Агафьи стояла в запустении. Пяльцы покрылись пылью, дорогие когда-то клубки шерсти и шёлка канули в прошлое. Изредка она брала в руки грубую серую пряжу, но пальцы не слушались, а душа не находила в себе сил для творчества. Её дар, всегда чуткий к боли, теперь был похож на сломанный сейсмограф, зашкаливающий от всеобщего страдания. Она не видела конкретных образов, лишь сплошную, серую пелену голода, страха и безысходности, натянутую над городом.

Вечерами, собравшись у жестяной «буржуйки», в которой тлели два-три сырых полена, они вели негромкие, усталые разговоры.

Леон, этот прямой и честный казачий сын, научился выменивать на рынке свои прочные рабочие рукавицы на горсть пшена, припрятанную спекулянтом. Он молча сносил унизительные взгляды и шёпот за спиной, возвращаясь домой с драгоценной ношей, за которую ему было стыдно и перед отцом, и перед самим собой.

Агафья наблюдала за ним, и сердце её сжималось. Она видела, как его сила, та самая, илларионовская сила, уходит не на дело, а на эту гнусную борьбу с тенью. Как-то раз, когда Леон особенно мрачно молчал, она подсела к нему.

— Не кори себя, сынок, — тихо сказала она. — Ты кормилец. Ты делаешь то, что должно. Твой отец... он бы понял.

Леон лишь мотнул головой, не в силах вымолвить ни слова.

Хуже всего были вести из деревни. Связь с Мироном, оставшимся в родных местах, почти прервалась. Из редких, переданных с оказией записок, складывалась страшная картина.

«Забрали всё, — писал Мирон корявым, нервным почерком. — И хлеб, и семена, и картошку из погреба. Приезжие с маузерами. Говорят, революция требует. А чего она требует? Чтобы мы сдохли? Я тут один... Один, Агаша, как перст...»

Агафья перечитывала эти строки, сидя у окна, и застывшее в ней горе начинало шевелиться с новой силой. Она хоронила мужа, родителей, а теперь её брат, её весёлый, неунывающий Мирон умирал от голода в одиночестве. Она чувствовала его тоску, его немой вопрос, обращённый к небу, кожей, всем своим существом.

Как-то вечером, когда за окном метель заметала и без того пустынную улицу, Николай, вернувшись с лекций, принёс последнюю весть. Его лицо было землистым.

— Дядя Мирон... — он сглотнул, не решаясь посмотреть на Агафью. — Умер. В деревне. От голода. Сосед пришёл, нашел его уже...

Он не договорил. В горнице повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием полена в печурке и тяжёлым дыханием Леона.

Агафья не закричала. Не заплакала. Она медленно подняла голову и уставилась в тёмное окно, за которым кружилась снежная мгла. Ещё один огонёк в её жизни погас. Осталась лишь холодная, тяжёлая память. Она вспомнила Мирона молодым, сильным, с мятежным блеском в глазах, вспомнила, как он ворчал, как смеялся, как защищал её когда-то от «стражника» Иллариона... И всё это растворилось, ушло в небытие, оставив после себя лишь пустоту и горький осадок.

— Земля... — прошептала она так тихо, что слова едва долетели до других. — Я же говорила... Земля не прощает, когда у неё последнее зерно вырывают. Она мстит. Молча. Холодом и голодом.

В тот вечер казалось, что надежде пришёл конец. Они сидели впотьмах, экономя керосин, и слушали завывание вьюги как похоронный плач по старой России, по Мирону, по самим себе.

И именно в этот момент, когда отчаяние достигло своей нижней точки, случилось нечто, вернувшее их к жизни.

Леон и Татьяна, его невеста, тихая и ласковая девушка, пришедшая в их дом ещё до всей этой круговерти, подошли к Агафье. Они держались за руки, как два испуганных ребёнка, заблудившихся в тёмном лесу.

— Мама... — начал Леон, и его голос дрогнул. Он сделал паузу, собираясь с силами. — У нас... у Тани... будет ребёнок.

Слова повисли в ледяном воздухе. Сначала они не вызвали ничего, кроме недоумения. Ребёнок? Сейчас? Когда кругом смерть и разрушение? Это казалось безумием, жестокой шуткой судьбы.

Но потом Агафья медленно, очень медленно перевела взгляд с заснеженного окна на их лица. Она увидела страх в глазах Тани, страх перед будущим, перед голодом, перед болью. Но сквозь этот страх пробивалась упрямая, необъяснимая надежда. И увидела она лицо своего сына, измождённое, постаревшее, но с тем самым, знакомым до слёз, выражением ответственности и решимости, которое было у Иллариона, когда он шёл навстречу опасности.