Реставрация душ. Агафья. Кольцо судьбы

Глава 18: Сделка с прошлым

1921–1925 года, Москва

Зима 1921-го года выдалась на редкость свинцовой и бессолнечной. Казалось, само небо вобрало в себя серость разрухи и безнадёги, что царила на земле. Голод, прежде дремавший на окраинах, вполз в Москву окончательно и бесповоротно. Вести из Поволжья были чудовищны целые деревни вымирали, были зафиксированы случаи каннибализма. Эти слухи, словно морозный ветер, пробирали до костей, даже в относительно защищённых городских стенах.

В доме Соколовых жизнь свелась к примитивному, животному ритму: добыть еду, согреться, выжить. Маленький Илларион, несмотря на скудное питание Татьяны, рос удивительно крепким малышом. Его требовательный крик был главным доказательством того, что жизнь продолжается. Но силы взрослых таяли с каждым днём. Лица стали восковыми, глаза слишком большими и потухшими. Даже неунывающий Коля сник, его проекты и чертежи лежали в столе мёртвым грузом: инженеру голодных пайков не полагалось.

Именно в такой день, когда в «буржуйке» тлели последние щепки, а ужин составляла жидкая баланда из лебеды и картофельных очистков, в их жизнь вновь ворвалось прошлое.

В дверь постучали. Леон, насторожившись, медленно подошёл и отодвинул засов.

На пороге, закутанный в длинную солдатскую шинель, без знаков различия, стоял Пётр Николаевич Мещерский. Он постарел, потяжелел, его лицо обрюзгло, но глаза смотрели тем же стальным, оценивающим взглядом. Он обвёл комнату тяжёлым взором, скользнув по худым лицам, по жалкой обстановке, по Агафье, сидевшей в кресле с внуком на руках. В его взгляде не было ни удивления, ни сострадания. Был холодный расчёт.

— Агафья Семёновна, — его голос, хриплый от мороза и, возможно, от курения, прозвучал как выстрел в гробовой тишине горницы. — Позвольте войти. Дело есть.

— Какое дело может быть у нас с вами, Пётр Николаевич? — тихо, но чётко спросила Агафья, не двигаясь с места. Она прижала к себе Иллариона, словно пытаясь защитить его от самой тени этого человека.

Мещерский шагнул внутрь, не дожидаясь приглашения, сбросил на лавку шинель. Под ней оказался поношенный, но добротный гражданский костюм.

— Дело взаимовыгодное, — отчеканил он, усаживаясь за стол напротив Агафьи. Его взгляд упал на миску с похлёбкой, и в уголках его губ дрогнуло нечто, похожее на брезгливость. — Вижу, живёте туго. Времена такие. «Стражи»... — он сделал паузу, будто пробуя это слово на вкус, — ...распущены. Граф Ростовский сбежал в Петербург. Волынский мёртв. Я остался. Но кое-какие связи, кое-какие ресурсы ещё имею.

— К чему это вы? — в голосе Леона, стоявшего у печи, зазвенела опасная сталь.

— К тому, молодой человек, что ваша матушка уникальна. — Мещерский перевёл взгляд на Агафью. — Я предлагаю возобновить сотрудничество. В новых... условиях.

Агафья молчала, вглядываясь в его лицо. Она искала обман, подвох, но видела лишь холодную, циничную прагматичность.

— Какое сотрудничество? — наконец спросила она. — Империи нет. Вашим «высшим целям» пришёл конец.

— Цели меняются, — парировал Мещерский. — Но знания остаются. Я теперь работаю на... определённые структуры. Им нужна информация. Предвидение. Не для дворцовых интриг, а для планирования. Для стабильности. Я предлагаю вам, если у вас ещё есть силы, продолжить работу. Взамен моя помощь. Продовольствие. Уголь. Лекарства, если понадобятся.

В горнице повисло напряжённое молчание. Слово «продовольствие» прозвучало заклинанием. Татьяна, сидевшая в углу и шившая что-то из старой ткани, подняла испуганные глаза на Леона. Коля, до этого мрачно смотревший в пол, насторожился.

— Вы хотите, чтобы мама снова стала вашей пешкой? — прошипел Леон, делая шаг вперёд. Его кулаки сжались. — После всего что вы с нами сделали? После отца?

— Я не предлагаю идти в штаб-квартиру на Остоженке, — холодно заметил Мещерский. — Всё будет конфиденциально. Она будет здесь. Я буду наведываться или сама будет посылать за мной Диму. Она рассказывает мне то, что видит. Я обеспечиваю вас. Всё просто. Это не предложение, Агафья Семёновна. Это контракт о выживании.

Агафья закрыла глаза. Перед ней всплыло лицо Иллариона, его тёмные, усталые глаза. Она вспомнила его последний поцелуй, его шёпот: «Береги себя... Береги всех». Она слышала тихий плач Татьяны, видела восковое лицо Натальи, вдумчивое и голодное лицо Коли. И она чувствовала тёплое, живое дыхание внука у своей груди.

Она ненавидела этого человека. Ненавидела «Стражей», всю их систему, их холодную, бесчеловечную машину. Но он был прав. Это был контракт о выживании. Не для неё - для них. Для Леона, для Коли, для маленького Иллариона.

— Хорошо, — тихо, но отчётливо сказала она, открывая глаза. Её васильковый взгляд был пуст и непроницаем. — Но на моих условиях. Вы приносите продукты. Я решаю, что и когда вам говорить. Никаких отчётов, никаких протоколов. Одно слово и всё кончено.

Мещерский изучающе посмотрел на неё, затем медленно кивнул.

— Договорились. Я появлюсь через неделю. Будьте готовы.

Он поднялся, накинул шинель и вышел, не прощаясь.

В доме снова воцарилась тишина, теперь гнетущая и тяжёлая.

— Мама, ты не могла... — начал было Леон, но Агафья остановила его взглядом.

— Могла, — сказала она просто. — Он принёс бы нам хлеб, Леон. Хлеб. Для твоего сына. Для Тани. Иногда гордость — это роскошь, которую мы не можем себе позволить.