Реставрация душ. Агафья. Кольцо судьбы

Глава 22: Двойная утрата

Зима 1934 года пришла в Москву рано и властно, затянув небо низкой, свинцовой пеленой, из которой сыпался мелкий, колючий снег. Он не украшал город, а лишь подчеркивал его унылую серость, забиваясь в щели облупленных фасадов и покрывая тонким, грязноватым слоем редких прохожих. Казалось, сама природа скорбела, предваряя то горе, что должно было обрушиться на дом Соколовых.

После похорон Тани он словно перестал сопротивляться жизни. Вернее, смерти. Леон выполнял все необходимые ритуалы: ходил на работу, ел, когда ему напоминали, укладывал спать детей: Иллариона, Василия и Тасю. Но в его глазах, всегда таких строгих и ясных, поселилась пустота. Он перестал бороться.

Болезнь, дремавшая в его могучем, но измождённом организме, не преминула воспользоваться случаем. Кашель, поначалу лёгкий, стал усиливаться. По ночам его стали мучить приступы, от которых его крупное тело содрогалось в конвульсиях. Он терял вес, его плечи, всегда такие прямые, сгорбились.

– Брат, тебе к врачу надо, – умолял его Коля, в глазах которого читался ужас. – Не шути с этим! Это чахотка!

– Ничего, – отмахивался Леон, и в его голосе звучала ледяная апатия. – Пройдёт.

Но оно не проходило. Его положили в больницу. Белые стены, запах хлора, суетливые врачи - всё это было чуждо и бессмысленно. Он лежал, глядя в потолок, и был абсолютно покорен. Он не хотел жить в мире, где не было его Танюши.

Агафья приходила к нему каждый день. Она садилась у кровати, брала его руку - ту самую, что когда-то ловко управлялась и с рубанком, и с нежными пальцами Тани, и молчала. Иногда она читала ему псалмы, иногда просто говорила о детях, о доме. Он слушал, не глядя на неё, и лишь изредка его пальцы слабо сжимались в ответ.

– Сынок, – говорила она, глотая слёзы, которые не позволяла себе проливать. – Держись. Дети… они нуждаются в тебе.

– У них есть ты, мама, – тихо отвечал он, отворачиваясь к стене. – Ты сильная. А я… я устал.

Врачи боролись. Делали уколы, но они боролись с болезнью, а не с причиной. А причина - сокрушённая душа - была им не подвластна. Леон не сопротивлялся. Он позволил недугу забрать себя, как когда-то позволил горячке забрать свою волю к жизни.

Двадцать пятого декабря 1934 года, когда на улицах кое-где уже пытались зажигать ёлки, пусть и скромно, Леон Соколов умер. Врач, констатировав смерть, с горечью произнёс: «Не боролся. Совсем не боролся».

Весть о его смерти ударила по семье, и без того ослабленной, как обухом. Коля, всегда старавшийся всё объяснить логикой, рыдал, как ребёнок, ломая руки. Наталья, потерявшая брата-защитника, замкнулась в себе, её лицо стало маской скорби. Агафья же… Агафья приняла этот удар стоя, но в её старческом сердце, казалось, треснула последняя, до поры до времени целая, стена.

Похоронили его рядом с Таней там, где были захоронены ее родители и любимый муж. Две свежие могилы, укрытые еловым лапником, стояли рядышком, как стояли они при жизни.

Тринадцатилетний Илларион, сжимал кулаки, стараясь быть похожим на отца, которого он боготворил. Детское лицо Васи было искажено неподдельной, звериной тоской. Тасю держала за руку Агафья. Девочка была бледна, её светлые волосы сливались со снежной пеленой, а васильковые глаза были сухи и невероятно взрослы. Она смотрела на могилу отца, словно понимая что-то, что было не под силу понять остальным.

Агафья стояла между двумя могилами сына и невестки и глядела на внуков. В её васильковых глазах, потускневших от возраста и слёз, копилась бездна скорби. Она пережила мужа, Иллариона, погибшего от пули «Стражей». А теперь вот и сына, своего первенца, свою опору и надежду. Казалось, сердце, и так израненное, должно было разорваться от этой новой, невыносимой боли.

Но оно не разорвалось. Вместе с болью, капля за каплей, в него вливалась стальная решимость. Она подняла голову, смахнула с лица налипшую снежинку и посмотрела на Тасю. На ту, в ком она безошибочно узнала новую Хранительницу. Ту, чья судьба, она знала, будет нелегкой, но великой. Ту, которая будет лечить людские сердца.

«Крепость пошатнулась, – пронеслось в её голове. – Стены дали трещины. Но она не пала. Пока я жива, она не падёт».

Она медленно опустилась на колени и обняла детей: Иллариона, Василия и Тасю. Её объятия были твёрдыми, сильными, передающими не только утешение, но и силу.

– Всё, – тихо сказала она, и её голос, старый и хриплый, прозвучал с невероятной мощью. – Плакать будем дома. А сейчас слушайте. Ваши родители… они были сильными. И честными. И любили вас больше жизни. Вы – их продолжение. Вы – наша крепость теперь. Илларион, ты – старший мужчина в семье. Запомни это. Васечка - ты наша душа и поддержка, Тасенька… – она посмотрела девочке прямо в глаза, и между ними пробежала та самая, незримая нить понимания, – тебе предстоит многое понять. И я тебе помогу.

Они вернулись в пустую, холодную квартиру. Теперь здесь должны были жить они одни, только бабушка и трое внуков. Коля и Наталья предлагали забрать детей к себе, но Агафья твёрдо отказала.

– Их место здесь, – сказала она. – Здесь пахнет их родителями. Здесь их корни. А я присмотрю.

Вечером, уложив уставших и подавленных детей, она долго сидела одна в тишине. За окном горели редкие огни, доносился далёкий гудок паровоза. Мир был огромен, холоден и равнодушен к её горю. Но у неё не было времени на отчаяние.