Реставрация душ. Анастасия. Сундук памяти

Глава 8: Возвращение под сень домашнего очага

Июнь 1945 года, Москва

Прошло несколько недель после Дня Победы, но ощущение праздника не покидало их дом. Оно витало в воздухе, смешиваясь с запахом сирени и свежей краски, которой подкрашивали подоконники. В одну из таких теплых июньских суббот, когда Зинаида и Лена развешивали во дворе постиранные занавески, а Николай с Василием во дворе чинили старый грузовик.

Во двор заехала машина и из кабины, медленно, как бы нехотя, выбрался высокий, худой старший лейтенант. Он был в новой форме, но одна штанина ниже колена была аккуратно заправлена, и он опирался на костыль. Его лицо было опалено солнцем и ветром, а в глазах стояла невыносимая, знакомая им всем усталость.

Это был Илларион.

Он не кричал, не звал. Он просто стоял и смотрел на дядю и брата и его горло сжималось от подступившего кома.

Первой его увидела Зинаида. Она замерла с прищепкой в руке, рот ее приоткрылся от изумления.

— Ларик? — выдохнула она так тихо, что было почти неслышно. А потом сорвалась с места, забыв про все на свете. — Ларик! Родной мой!

Николай обернулся на ее крик. Увидев племянника, он уронил молоток и большими шагами пошел к нему навстречу. Они встретились в середине двора дядя, тетя и их старший племянник. Обнимались молча, плача и смеясь, хлопая друг друга по спинам. Илларион крепко держался за плечо Николая, его костыль бессильно висел на сгибе локтя.

— Нога? — хрипло спросил Николай, уже зная ответ.

— Под Таллином, — коротко кивнул Илларион. — Осколок. Но жив, дядя Коля. Жив. И теперь дома.

Василий, опираясь на свою трость, подошел следом. Братья смотрели друг на друга один искалеченный под Звенигородом, другой в Прибалтике. Ни слова не говоря, они крепко обнялись. Их раны, их трости были немым свидетельством той цены, которую заплатила их семья.

Вечер прошел в нескончаемых расспросах и рассказах. Илларион говорил мало, больше слушал. Он сидел за столом, положив костыль рядом, и его рука не отпускала кружку с чаем, будто боясь, что все это сон. Он был дома. Первый из братьев.

Семен вернулся спустя три недели. Его появление было столь же внезапным, но иным. Во двор, грохоча мотоциклом с коляской, вкатился усатый старшина в засаленной танкистской куртке. Он соскочил с сиденья, снял шлем, и его русоволосая голова ярко блеснула на солнце.

— Ау, домой прибыл! Кто тут Соколовых ждет? — громко и весело крикнул он, и его голос, грубоватый и звонкий, заполнил собой весь двор.

Из дома выбежала Лена, за ней Зинаида и Тася. Семен, смеясь, подхватил мать на руки, закрутил, потом поставил и принялся обнимать всех подряд.

— Сёмка! Здоров ли? Цел? — причитала Зинаида, разглядывая его с ног до головы.

— Цел-цел, мамочка! Броня крепка! — хвастнул он, но потом его лицо стало серьезнее. Он снял пилотку и провел рукой по левому виску. Там, в гуще светлых волос, была короткая, аккуратная розовая полоска — шрам от осколка, впившегося в каску.

— Чуть не оглох, да и башку вправляли, — коротко объяснил он, снова надевая пилотку. — Но все на месте! И танк мой «Грозный» до Берлина дошел!

Его энергия и смех ворвались в дом, где все еще витала тень усталой серьезности Иллариона. Два брата, два солдата молчаливый пехотинец и лихой танкист сидели за столом, и наконец-то дом наполнился настоящим мужским басом.

Алексей приехал последним, в начале июля. Его возвращения ждали с особым трепетом, ведь от него дольше всех не было вестей. И вот однажды на пороге появился он.

Он шел сам очень медленно, держась за косяк двери, будто боясь упасть. Он был страшно худ, в глазах горел лихорадочный блеск, а его гимнастерка висела на нем, как на вешалке. Самым страшным был его кашель глухой, разрывающий, влажный, который заставлял его сгибаться пополам и хвататься за грудь.

— Мама... — прохрипел он, обращаясь к Зинаиде. — Я... дома.

Оказалось, что после ранения под Сталинградом и того боя, он попал в госпиталь с тяжелой формой воспаления легких. Болезнь, голод и контузия сделали своё дело. Врачи чудом вытянули его, но легкие были основательно подорваны.

Его встретили не с криками радости, а с тихими, сдержанными слезами и бесконечной нежностью. Его не стали качать, как Семена, а просто молча обняли, боясь сломать его хрупкое тело. Зинаида уложила его на постель, Лена принесла теплого молока, а Тася села рядом и долго просто держала его за руку, гладя ее своей маленькой, сильной ладонью.

Алексей лежал с закрытыми глазами, и по его исхудавшим щекам текли слезы. Он был дома. Война для него закончилась не грохотом орудий, а тихим скрипом половиц в доме и теплой рукой сестры на своем лбу.

Так, один за другим, собиралась их семья. Каждый принес с войны свои шрамы видимые и невидимые. Но теперь они были вместе. И под одной, пусть и поврежденной, но все еще крепкой крышей начиналась их новая, мирная жизнь.

Август 1945 года, деревня под Звенигородом

Электричка, пыхтя и отдуваясь, словно усталый путник, медленно ползла по подмосковным просторам. За окном мелькали то леса, еще хранящие следы окопов и блиндажей, то поля, кое-где уже засеянные, а кое-где все еще израненные воронками. Но уже вовсю зеленела трава, жизнью своей побеждая память о войне.