Реставрация душ. Анастасия. Сундук памяти

Глава 9: Горный воздух надежды

Москва. Февраль 1946 года.

Воздух в квартире Соколовых снова сгустился до состояния, знакомого по военным годам. Только теперь исходил он не от бомбёжек, а от бессилия. Алексей, промокнув окровавленный платок, швырнул его в ведро с раздражением, от которого сам же вздрогнул. Его кашель, тот самый, сталинградский, не отступал. Он был его личным врагом, окопавшимся в теле и не желавшим сдаваться, несмотря на все победы на внешних фронтах.

Врач из районной поликлиники, молодой уставший мужчина, развёл руками.

— Соколов, мы делаем всё, что можем в амбулаторных условиях. Но вашему организму нужен не просто покой, а резкая смена обстановки. Климат. Горный воздух, минеральные воды. Рекомендую Кисловодск. Там нарзан, терренкуры... Это лучший в стране санаторий для лёгочных больных.

— Кисловодск? — Алексей горько усмехнулся. — Докуда, на курорт? На какие шиши?

Решение созрело у Николай, который придя с завода на обед, молча выслушал Зинаиду, посмотрел на осунувшееся, прозрачное лицо сына и, не говоря ни слова, надел пальто.

— Я в профком, — коротко бросил он на пороге.

Битва за путёвку длилась три недели. Это была отдельная война — война с бюрократией, очередями, с каменными лицами профсоюзных дам, заученно твердивших: «Мест нет, очередь расписана на год вперёд». Николай шёл напролом. Он приходил снова и снова. Принёс свою папку с фронтовыми благодарностями и грамоту завода. Говорил тихо, но так, что слышали в соседнем кабинете: «Этот парень защищал Сталинград, пока вы здесь протоколы писали. Он имеет право дышать».

И он победил. В один из мартовских дней он положил на стол зелёную книжечку с гербом — путёвку в санаторий «Родина» в Кисловодске, на два месяца.

Проводы были и радостными, и щемящими. Зинаида, плача, укладывала в чемодан не столько вещи, сколько свою материнскую тревогу: домашние сухари, баночку мёда, шерстяные носки. Лена сунула брату в карман томик Достоевского — «Почитай в дороге». Тася обняла его крепко, по-сестрински: «Возвращайся, слышишь?».

Алексей смотрел на них из окна вагона, и комок в горле был туже, чем от кашля. Он снова уезжал. Но на сей раз в неизвестность, пахнущую надеждой.

Поезд Москва-Кисловодск.

Дорога заняла целую вечность. Пейзаж за окном медленно менялся: уходила промозглая московская слякоть, затем чёрно-белые поля Подмосковья, потом бескрайние степи, и, наконец, на горизонте, словно призрак, вырисовались синие зубцы Кавказских гор. Сердце Алексея ёкнуло. Он впервые в жизни видел горы.

В Кисловодске его встретил воздух холодный, свежий, пьянящий, пахнущий хвоей и чем-то ещё, едва чем-то уловимым, минеральным. Его определили в небольшую комнату с балконом, с которого открывался вид на увенчанные снегом вершины.

Лечение было нелёгким трудом. Расписание по минутам. В семь утра измерение температуры, затем питьё нарзана в питьевой галерее. Вода была странной, солоноватой и пузыристой, щипала язык. Потом терренкур, дозированные прогулки по горным тропам с замысловатыми названиями: «Малая кольцевая», «Серпантин». Сначала Алексей, задыхаясь, проходил лишь несколько сотен метров, держась за перила. Потом больше. Воздух, разрежённый и чистый, обжигал лёгкие, но уже не болью, а живительным холодком. После прогулок процедуры, ингаляции.

И была тишина. Не гробовая тишина страха, а наполненная шёпотом сосен и пением птиц. Война отступала, оседая на дно памяти, как придорожная пыль, смытая горным дождём.

Однажды вечером, бродя по Курортному бульвару, он услышал музыку. Из открытых окон одного из зданий санатория лились звуки рояля и женский голос. Он был высоким, чистым, словно горный родник, и в нём была какая-то щемящая, пронзительная нежность. Алексей застыл, как вкопанный.

«Вечерний звон, вечерний звон, как много дум наводит он...»

Он вошёл внутрь. В небольшом зале на импровизированной сцене стояла девушка. В простом синем платье, с гитарой в руках. Светлые волосы, уложенные в мягкую волну, и огромные, небесно-голубые глаза, которые, казалось, видели не публику, а ту самую «юность вспомненною», о которой пели. Кожа белоснежная, хрупкая, будто фарфоровая. Её имя Алексей увиден на афише, Вера.

Алексей слушал, не дыша. Каждый романс — «Очи чёрные», «Не уходи, побудь со мною», «Ямщик, не гони лошадей» — ложился на его израненную душу целебной мазью. В её пении не было пафоса, только тихая, всепонимающая грусть и такая же тихая, несгибаемая надежда. Всё, что он пережил, всё, что пытался забыть, обретало в этих звуках некий высший, очищающий смысл.

После концерта он, не помня, как, оказался рядом.

— Спасибо, — выдохнул он, и его собственный хриплый голос показался ему уродливым. — Я... я не слышал ничего прекраснее.

Она посмотрела на него, и в её глазах не было ни жалости, ни любопытства. Было понимание.

— Вам надо больше дышать горным воздухом, — тихо сказала она. — Он лечит не только лёгкие.

Так начался их роман. Неторопливый, как прогулки по терренкуру. Они гуляли по парку, молча сидели на скамейках, смотря на закат, окрашивающий Эльбрус в розовые тона. Он, заикаясь, рассказывал ей о Сталинграде не о подвиге, а о страхе, о друзьях, о ледяном окопе. Она слушала, и в её глазах он не видел ужаса, только сострадание. Она рассказывала о себе как её семья пережила оккупацию здесь, на Кавказе, как она пела для раненых в госпиталях.