Реставрация душ. Анастасия. Сундук памяти

Глава 11. 25-е декабря

Декабрь 1948 года, Москва

Воздух в комнаты Таси и Лены был густой от запаха старой бумаги. Тася, уткнувшись в конспекты, сидела у окна, за которым грохотал трамвай. Лучи зимнего солнца золотили пылинки, танцующие в воздухе, и ложились на страницы учебника по анатомии.

- Тасенька, опять зарылась с утра пораньше, - голос Зинаиды прозвучал из-за спины, тёплый и чуть хриплый. Хоть бы позавтракала нормально.

На столе дымилась кружка цикория и лежал ломоть чёрного хлеба, аккуратно намазанный тонким слоем масла. Тася оторвалась от книги, улыбнулась.

- Спасибо, тёть Зин. Просто экзамен по гистологии на носу. Там такие срезы, такие названия... мозг плавится.

- У тебя всё плавится, кроме упрямства, - фыркнула Лена, появляясь в дверях. Она была стройной, угловатой девушкой с двумя густыми косами и ясным, твёрдым взглядом. Мне бы твою усидчивость. А то я засыпаю над учебниками.

- Тебе бы на свежий воздух, Ленка, - крикнул из соседней комнаты дядя Коля, откладывая газету. - Нечего в девятнадцать лет над книгами стариться.

Учеба в 1-го Московского медицинского института стала для Таси погружением в новый, строгий и невероятно притягательный мир. Мир, где всё имело причину и следствие, где хаос человеческой плоти и души пытались привести в систему. Она ловила каждое слово лекторов, ветеранов науки, чьи лица были такими же изможденными, как у солдат, но горели внутренним светом.

Зима в это месяце плотно обложила Москву снегом, и морозный воздух стоял таким густым, что, казалось, его можно было резать ножом. Но в квартире Соколовых было тепло от собравшегося вместе родного тепла.

Приехали из деревни Степан, Наталья и Василий. Василий, почти уже не хромая, вошёл первым, неся большущий мешок с картошкой и гостинцами из деревни. За ним проследовали Степан и Наталья. В её светлых, как бы выцветших глазах, всегда жила тихая печаль, а сегодня она была особенно глубока.

Повод для сбора был и радостный, и скорбный одновременно. 25 декабря был днём памяти их старшего брата, Леона.

Стол был накрыт скромно, по-поминальному: селёдка под шубой, килька в томате, солёные грибочки, хлеб, картошка в мундире.

Первым нарушил его Николай. Он поднял свою кружку кваса, пить спиртное в семье было не принято.

— Помянем нашего Леона, — сказал он глухо. — Светлой памяти брата.

Все молчали, а по щеке Зинаиды скатилась слеза. Она смахнула её уголком платка, стараясь улыбнуться.

— Каким он был весёлым, а? — прошептала она. — Всегда душой компании.

И понеслись воспоминания, тихие, обрывистые, как кадры старой киноплёнки.

— Помнишь, Коля, — начала Наталья, глядя на пламя свечи, — как он нас на санках с ледяной горы катать взялся? Так лихо понёс, что мы с тобой в сугроб кувырком, а он стоит, хохочет, весь красный от мороза!

— Ага, а потом его отец за ворот оттаскал, — с лёгкой улыбкой добавил Николай.

— Ничего, Натка, закаляешься! А сам потом тайком мне конфету сунул, чтобы я не плакала. - смеясь рассказывала Наталья.

— Я так хорошо помню, как мы с отцом вместе что-то чинили, а мама нас звала на пироги, — тихо сказал Илларион, до этого сидевший молча. — А помню это запах пирогов до сих пор, они были ...

Василий, сидевший рядом с плачущей Тасей, мягко ее обнял.

Даже Артём, который почти не помнил дядю, оживился:

— Сильный был, — вздохнул Степан, разламывая кусок хлеба. — Настоящий русский мужик. Таким и остался в памяти. Не сломленным, не побеждённым как его дед в честь которого он назвал своего старшего сына.

— Таким мы его и помним, — твёрдо сказала Тася, глядя на свечу. — И таким он всегда будет с нами. Пока мы его помним, он жив.

Они просидели за столом до глубокой ночи, вспоминая смешные случаи, перебивая друг друга, споря о деталях. Свеча, стоявшая в центре стола, догорела почти до конца, и её огонёк, казалось, вобрал в себя все эти рассказы, все эти образы.

Когда гости стали собираться, Наталья подошла к окну. Москва спала под чистым, звёздным небом.

— Спи спокойно, братик, — прошептала она. — Мы здесь. Мы помним. Мы — твоя семья.

И в тишине комнаты, пахнущей хлебом и воском, было ощутимо чьё-то незримое, доброе присутствие. Они хранили в сердце любимого брата, отца. И в этом простом семейном ритуале была своя, неизбывная правда и своя, тихая победа над смертью и забвением.

И почему-то эта яркая, казалось бы, поверхностная девушка, сразу и безоговорочно обратила внимание на тихую, сосредоточенную Тасю. Их дружба многих удивляла. Они были полными противоположностями: Варвара громкая, общительная, жаждущая признания с громким мужским смехом, который был узнаваем в коридорах института; Тася молчаливая, глубокая, стремящаяся к сути. Но между ними мгновенно возникло понимание.

- Ты, Тась, как скала, говорила Варвара, заплетая ей косу на перемене, пока Тася пыталась дочитать параграф. На тебя можно опереться. А я — как ветер. Но без скалы ветер это просто сквозняк.

Варвара стала ее проводником в бурной студенческой жизни. Тащила на капустники, на танцы в актовом зале, знакомила с интересными людьми. И Тася, к своему удивлению, обнаружила, что это не мешает учебе, а наоборот — дает ту самую «земную» опору, которой ей порой не хватало.