Реставрация душ. Анастасия. Сундук памяти

Глава 13: Яблоневый цвет и стальные нервы

Москва, весна 1949 года.

Воздух в квартире Соколовых к концу дня был густым и многослойным. Он вбирал в себя запах жареной картошки, чернил из бесчисленных писем, которыми был завален стол Иллариона, и лёгкий, едва уловимый аромат лекарственных трав — Тася изучала их свойства по новому учебнику.

Семён Соколов, войдя с завода, сделал глубокий вдох, как бы заряжаясь этой атмосферой домашнего уюта. На его лице расцветала широкая, открытая улыбка.

— Ну что, мои дорогие, как победы на фронте культуры и науки? — громко провозгласил он, вешая на вешалку свою проходную куртку.

За этим жизнелюбием скрывалась иная правда. Ночью его по-прежнему посещали кошмары. Он снова горел в танке, снова видел, как пулемётная очередь прошивала его заряжающего. Он просыпался с головной болью, будто его каска была зажата в тиски. Но днём он был несокрушимой скалой, опорой для всех. Его философия была проста: «Хватит с них одной войны. Не буду я их своими призраками пугать».

Вечера проходили в привычном ритме. Илларион, хмурясь, выводил карандашом строки для своей книги, останавливаясь, чтобы зачитать особенно удавшийся абзац. Тася, готовясь к экзаменам, комментировала их с профессиональной точки зрения.

— Вот здесь, Ларик, ты очень точно описал механизм вытеснения травмы, — говорила она, глядя в свои конспекты. — Солдат не может позволить себе бояться в бою, поэтому страх уходит глубоко внутрь и вылезает потом, в мирной жизни, в таких вот внезапных панических атаках, как ты описал.

— Значит, я не просто пишу, а ещё и диагнозы ставлю? — хмыкал Илларион.

— Самые точные, — улыбалась Тася.

Лена, с лицом, осунувшимся от зубрёжки, делилась своими университетскими трудностями.

— Представляете, мы сегодня на практике в детской больнице были. Такой мальчик, лет пяти, с пороком сердца... И я поняла, что хочу специализироваться именно в этом. Чтобы чинить эти сломанные моторчики.

— Нашла себе занятие — сердца чинить, — подмигивал ей Семён. — Это тебе не подшипники менять.

— А что, разница невелика, — парировала Лена. — И там, и там — система клапанов и насосов. Только масло не нужно.

Артём, скромный и трудолюбивый, в этот вечер заметно нервничал.

— У меня новость, — сказал он, когда все уселись за чай. — Меня назначили старшим мастером смены.

— Артемка! Да ты звезда! — обрадовался Семён, хлопая младшего брата по плечу.

— Это ещё не всё, — Артём покраснел. — Я... я подал документы в вечерний строительный техникум. Хочу строить. Если страну восстанавливать, так с умом.

Радость была всеобщей. Еще Василий, приехавший из-под Звенигорода. Жизнь в деревне, чистый воздух и забота тётки поставили его на ноги. Он ещё прихрамывал, но трость была уже скорее формальностью.

— А у нас в деревне вовсю весна, — рассказывал он. — Яблони собираются цвести буйным цветом. Дядя Степан говорит, урожай будет на славу.

В одну из таких тёплых майских суббот профком завода организовал выезд в Сокольники. Семён пошёл с коллегами, отчаянно нуждаясь в смене обстановки. Парк гудел от жизни: играл духовой оркестр, дети бегали с воздушными шарами, пахло жареными пирожками и свежей листвой.

Около ларька с мороженым выстроилась очередь. Семён стоял, рассеянно наблюдая за людьми, и вдруг его взгляд зацепился за настоящее чудо. Напротив, у ларька, стояла девушка и, запрокинув голову, смеялась. Но не просто смеялась — она звенела. Её смех был заливистым, чистым, как ручей. А её волосы... это было невозможно описать. Ярко-рыжие, огненные кудри, словно живое пламя, плясали на её плечах. Лицо, всё в золотистых веснушках, освещали огромные, невероятно яркие, зелёные глаза, как молодая листва. Она покупала шоколадное мороженое и, поймав его взгляд, улыбнулась ему прямо, без тени смущения.

— Что, товарищ, никогда не видели, как едят мороженное? — подмигнула она.

Семён, обычно такой находчивый, опешил.

— Видел... То есть нет... Я... — он сглотнул и, собравшись с духом, выпалил: — Я просто подумал, что ваше мороженое на фоне ваших волос выглядит... Огонь и шоколад.

Девушка рассмеялась ещё громче.

— Ого! Поэт в цехе! Меня зовут Маргарита. Но все зовут Рита.

— Семён, — ответил он, чувствуя, как глупая улыбка расползается по его лицу. — Танкист. В прошлой жизни.

Так началось их лето. Семён, которого семья не видели таким лёгким с сорок первого года, бегал на свидания, как мальчишка. Он нёс ей букеты скромных одуванчиков и полевых цветов, которые собирал по дороге. Они гуляли по паркам, катались на лодке по Москве-реке, и он, забывая о своих кошмарах, рассказывал ей не о войне, а о своих мечтах. О том, как их завод начнёт выпускать самые лучшие в мире комбайны. О том, как он хочет построить дом. Настоящий, свой дом, с садом.

Рита оказалась художницей. Её жизнерадостность была не показной, а идущей из самой глубины души. Она как будто излучала свет, который прогревал его израненную душу. В её присутствии головные боли отступали, а ночные кошмары становились реже.

Однажды, в конце августа, он привёл её домой. Риту встретили как родную. Её рыжие кудри и звонкий смех вписались в семейную атмосферу Соколовых так естественно, будто всегда здесь и были.