Реставрация душ. Анастасия. Сундук памяти

Глава 14: Зов серебряных пещер

Москва. 1950 года.

Весна в Москве приходила медленно, нехотя. Март встречал горожан пронизывающим ветром и лужами грязного талого снега. Лишь к концу апреля кое-где пробивалась первая травка, а по бульварам потянуло свежестью. В воздухе витало особенное настроение страна залечивала раны, на заводах кипела работа, в институтах царила атмосфера служения науке.

В семье Соколовых жизнь текла своим чередом. Илларион, наконец-то завершивший работу над книгой о военных травмах, дни напролет пропадал в издательстве. Лена с головой ушла в учебу, мечтая о карьере детского кардиолога. Андрей, ставший старшим мастером, осваивал выпуск новых советских комбайнов.

Особенное состояние было у Таси. Начав ординатуру в больнице, она каждый день сталкивалась с человеческой болью. По вечерам она возвращалась домой молчаливой, и только крепкие объятия Андрея возвращали её к реальности.

Именно в такой вечер, когда Тася сидела у окна, разглядывая моросящий дождь, в комнату ворвалась Варя с развевающимся платком.

"Внимание, важное объявление!" — провозгласила она, расстилая на столе самодельную карту. — С этого лета мы начинаем покорять Алтай!"

Идея вызвала бурю возмущения. Николай и Зинаида пришли в ужас.

"Медведи, пропасти, бандиты!" — горячился Николай. — Это же чистое безумие!"

"Тасенька, родная," — умоляла Зинаида, — останься лучше с нами, в деревне."

Решение принял Илларион. Старший брат внимательно посмотрел на сестру и сказал твердо: "Поезжайте. Землю свою нужно знать не по книгам.

"Май 1950 года. Первая встреча.

Их первое путешествие на Алтай стало путешествием в другой мир. Дорога была долгой и утомительной. Поезд Москва–Бийск, набитый людьми, коробками, узлами. Затем тряска в кузове попутного грузовика, где они сидели на своих рюкзаках, подпрыгивая на каждой кочке и вглядываясь в меняющийся за бортом пейзаж.

И вот плоские, убаюкивающие равнины начали понемногу вздыматься, превращаясь в зелёные холмы, а те, в свою очередь, в величественные хребты, увенчанные сверкающими на солнце шапками вечных снегов. Воздух становился гуще, прозрачнее, и в нём появился новый запах хвои, талого снега и цветущего маральника.

Их первой базой стало село Чемал, затерянное в горной долине, где река Катунь несла свои бирюзовые воды меж исполинских скал. Они остановились в крепком бревенчатом доме у охотника Федора, прошедшего всю войну, и его жены Матрёны.

Алтайская кухня стала для них откровением. По вечерам, у огромной печи, потрескивавшей ароматными лиственничными поленьями, Матрёна угощала их яствами, которые казались воплощением самой этой земли: нежная оленина, томлёная с диким луком и черемшой в глиняном горшке; пышные, дымящиеся шаньги с терпкой брусничной начинкой; густой, почти как кисель, «чагыр-чай» из горных трав, согревающий и придающий сил.

Вечерами Федор, раскуривая свою неизменную трубку, рассказывал им легенды. Его голос, низкий и неторопливый, завораживал. «Земля наша — живая, — говорил он. — Не камень — это мёртвый, а тело великана, что спит вечным сном. И душа в нём живёт. У каждого озера — свой голос, у каждого камня — своя память. Она всё помнит. И обидеть её легко, а вот заслужить прощение — трудно.»

Варя, с её неукротимой энергией, вела подробнейший дневник, записывая не только маршруты, но и эти рассказы, рецепты блюд, названия трав. Андрей с профессиональным интересом изучал устройство аилов, прочность срубов, восхищаясь мудростью народной архитектуры. А Тася… Тася впервые за многие месяцы чувствовала, как тот тяжкий груз чужих страданий, что она носила в себе, начинает понемногу таять. Здесь, среди этой первозданной, могучей красоты, её дар, её проклятие и благословение, затихал, уступая место простому, почти детскому удивлению и восторгу.

Май 1951 года. Притирка и открытия.

Вторая поездка была совсем иной. Они были уже не робкими новичками, а бывалыми странниками. Варя, наученная опытом, подошла к организации с настоящим военным размахом: продумала аптечку, запаслась тёплыми спальниками, раздобыла подробные карты с отметками тайных троп и бродов.

Но Алтай, как живое существо, решил испытать их на прочность. Неделю не переставая лили холодные, пронизывающие дожди. Тропы размыло, превратив в грязевые потоки. Они застряли в старой избушке лесника, которую им позволили использовать. Сидя у дымящейся печки, слушая, как завывает в ущельях ветер и с шумом бьётся о ставни дождь, они играли в карты, читали вслух затертого томика Есенина и много говорили.

Именно в одну из таких ночей Варя, глядя на огонь, неожиданно призналась: «Знаете, я, кажется, поняла, зачем мы сюда рвёмся из года в год. В Москве мы все время куда-то бежим, что-то доказываем себе, другим, начальству. А здесь… здесь просто можно быть. Сидеть у огня, молчать и слушать дождь. И понимать, что это — и есть настоящее богатство.»

Андрей, чинивший сломанную пряжку от рюкзака, с характерной для него основательностью заметил: «Металл тоже сперва испытывают на прочность. Год назад мы были сырьём, сырым железом. Сейчас, гляжу, в настоящую сталь превращаемся.»

Для Таси эта поездка стала особенно важной. Однажды, проходя по узкому ущелью, где с обеих сторон нависали тёмные скалы, а внизу с рёвом неслась горная речка, она вдруг остановилась как вкопанная. Ей явственно, почти физически, почудился сладковатый, миндальный запах и тонкий, высокий, словно звон хрустального бокала, звук. Она оглянулась — никто больше ничего не чувствовал и не слышал. Варя что-то весело рассказывала, Андрей внимательно смотрел под ноги. И тогда Тася поняла — это зов был предназначен только для неё. Её вели. Она никому не сказала об этом, но в душе затеплилась твёрдая, как кремень, уверенность: они движутся в правильном направлении, к чему-то очень важному.