Реставрация душ. Анастасия. Сундук памяти

Глава 23: Кукольный театр

Москва, апрель 1975 года.

Воздух в кабинете заведующей отделением неврозов городской клинической больницы № им. С. П. Боткина был прохладным. Он пах властью. На столе из светлого дуба, подаренном Андреем на юбилей, стоял аппарат прямой связи с дежурным врачом и тяжелая, массивная пепельница из карельского гранита. Вид из окна седьмого этажа открывался не в мрачный двор-колодец, а на кроны деревьев сада им. Баумана, зеленые, пыльные под солнцем раннего лета.

Анастасия Леонидовна Соколова, доктор медицинских наук, автор монографий, член-корреспондент АМН СССР, подписывала очередную папку документов. Ее движения были отточенными, быстрыми. Серебро в ее темных волосах лишь прибавляло ей авторитетности, а во взгляде, за строгими очками в тонкой оправе, читалась не усталость, а сосредоточенная, спокойная сила. Она достигла многого. Всего, о чем могла мечтать девочка из послевоенной коммуналки.

Но иногда, в самые тихие минуты, ей казалось, что она живет не своей жизнью, а тщательно от режиссированной пьесой, где она — главная героиня, не подозревающая, что все вокруг — декорации, а остальные актеры знают свой текст наизусть.

Раздался резкий, не терпящий возражений гудок прямого телефона — не внутреннего, а того, что был проведен сюда по особому распоряжению. Тася вздрогнула. Этот телефон звонил раз в полгода, и всегда его звонок предвещал что-то важное и неприятное.

— Соколова, — подняла она трубку.

— Анастасия Леонидовна, к вам направляют высокопоставленного консультанта из Министерства здравоохранения, — донесся голос секретаря директора больницы. — Товарищ Ростовский. Уже выехал. Просьба обеспечить прием.

— Ростовский? — переспросила Тася, и ледяная игла пронзила ей сердце. Фамилия из бабушкиных рассказов, из кошмаров ее детства. Этого не может быть.

— Да, Василий Николаевич. Будьте готовы.

Не успела она положить трубку, как в кабинет, без стука, вошел человек. Высокий, грузный, лет шестидесяти, в безупречном темно-синем костюме импортного кроя. Лицо с правильными, крупными чертами лица и пронзительными глазами цвета зимнего неба. Он нес в себе ауру такой неоспоримой власти, что даже воздух в кабинете, казалось, сгустился и замер.

— Анастасия Леонидовна, — произнес он, и его голос, низкий, с металлическим оттенком, показался ей до боли знакомым, хотя она слышала его впервые. — Разрешите представиться. Ростовский. Василий Николаевич. Сын человека, который когда-то имел честь курировать работу вашей бабушки, Агафьи Семёновны.

Он подошел к столу и сел в кресло для посетителей, не дожидаясь приглашения. Его движения были плавными, почти бесшумными, как у крупного хищника.

Тася почувствовала, как кровь отливает от лица. Она сидела, не в силах пошевелиться, сжимая в руке дорогую авторучку, подарок Вари.

— Я не понимаю, — выдавила она. — Что вам угодно?

— Угодно? — он улыбнулся, и в его улыбке не было ни тепла, ни радости. — Мне угодно восстановить историческую справедливость. И наладить прерванное сотрудничество. Вы сменили несколько адресов, Анастасия Леонидовна. Но мы вас никогда не теряли.

Он положил на стол тонкую папку из темной кожи. Раскрыл ее. Внутри лежали не документы, а фотографии. Старые, черно-белые, потрепанные.

Первая фотография: девочка лет семи, худая, в простом платьице, стоит у колонки во дворе на Большой Ордынке. Это она, Тасенька,

Вторая: подросток лет шестнадцати, стоя в очереди за хлебом. Шла война

Третья: студентка-первокурсница, застенчиво улыбающаяся, стоит рядом с яркой, эффектной девушкой — Варей Князевой. У входа в медицинский институт.

Четвертая: она и Андрей. Молодые, счастливые. Он смотрит на нее с обожанием. Они гуляют по парку.

Пятая: она, уже доктор Соколова, на ступенях больницы, обнимает Сашу и Рому. Дети смеются.

Тася смотрела на снимки, и мир вокруг нее начал рушиться. Каждый снимок — веха ее жизни. И за каждым стоял чей-то посторонний, наблюдающий глаз.

— Как? — прошептала она.

— О, это долгая история, — Ростовский откинулся на спинку кресла. — После некоторой... реорганизации нашего Общества в двадцатые годы, наблюдение за вашим родом стало более дистанцированным. Но не прекращалось. Долгое время этим занимался старый, преданный кадр — Дмитрий Семёнович Голова. «Дядя Митя». Он исправно присылал отчеты. Но с годами... он, как нам показалось, утратил объективность. Слишком прикорнул к объекту наблюдения. Стал покрывать вас. Особенно когда речь зашла о первых проявлениях наследственного дара.

Тася вспомнила немого, вечно присутствующего Диму Голову. Не надзирателя, а тихого, несчастного человека, который носил ей гостинцы и молча сидел в углу. Он заступался за них. И за это его отстранили.

— Мы усомнились в его отчетах, — продолжал Ростовский. — И приняли решение о более глубокой интеграции. Для этого были задействованы два агента. Молодые, перспективные.

Он ткнул пальцем в фотографию с Варей.

— Варвара Игоревна Князева. Внучатая племянница одного из основателей нашего Общества. Человек, с рождения воспитанный в традициях служения. Ее задача была — войти к вам в доверие, стать другом, направить вашу жизнь в нужное русло. Обеспечить ваш карьерный рост для большего влияния. И... наблюдать. Она справилась блестяще. Ее отчеты были бесценны.