Реставрация душ. Анастасия. Сундук памяти

Глава 26: Возвращение в пепел

Возвращение в Москву в конце августа 1975 года было похоже на въезд в чужой, холодно сияющий город. Из окна такси Тася смотрела на знакомые улицы, площади, памятники, но они не вызывали в ней ничего, кроме ледяной тяжести в груди. Поездка на Кавказ стала не исцелением, а лишь временной передышкой, анестезией, действие которой закончилось в тот самый миг, когда поезд тронулся в обратный путь. Теперь предстояло вернуться в тот самый дом, стены которого были свидетелями её счастья и оказались возведены на лжи.

Андрей сидел рядом, его плечо почти касалось её плеча, но между ними лежала невидимая, но непреодолимая стена. В Пятигорске, под звездным небом и звуки Эоловой арфы, они заключили перемирие. Но перемирие — это не мир. Это лишь временная остановка в войне, которую ей предстояло вести теперь на два фронта: с внешними врагами — «Стражами» — и с внутренним врагом — собственным разбитым сердцем.

Первые дни дома были самыми трудными. Каждая вещь, каждый уголок кричали ей о предательстве. Вот кресло, в котором Андрей читал ей вслух в первые месяцы беременности Ромой. Теперь она знала — возможно, это было частью «задания». Вот их общая кровать, на которой они десятки раз засыпали в обнимку, где рождалась их близость. Теперь при одном воспоминании её тошнило. Она спала в комнате Ромы, пока тот был в общежитии, ссылаясь на бессонницу.

Андрей пытался. Он молча готовил завтраки, разговаривал с ней мягко, почти робко, ловил её взгляд. Но каждый его жест, каждое проявление заботы она пропускала через призму вопроса: «Это правда? Или игра?». Её душа, её дар, всегда чуткий к искренности, теперь был подобен раскалённому нерву, реагирующему болью на любое прикосновение.

Однажды вечером, когда они сидели за ужином в гробовой тишине, он протянул через стол руку, чтобы коснуться её пальцев.

— Тасенька, давай попробуем... поговорим. Как раньше.

Она резко отдернула руку, как от огня.

— Как раньше? — её голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тихой кухне. — А как это — «как раньше», Андрей? Это когда ты мне лгал, глядя прямо в глаза? Или когда ты отчитывался перед Ростовским о моих «успехах»? Или, может, когда мы занимались любовью, а ты потом записывал в отчёт, не проявился ли у меня в этот момент мой «дар»?

Он побледнел, его рука опустилась на стол.

— Нет... Я никогда... Я не делал ничего подобного. Я любил тебя. Люблю.

— Не говори этого слова! — она вскочила, и тарелка с супом со звоном упала на пол, разбившись вдребезги. Осколки фарфора и лужа супа растеклись по полу, как метафора их разбитой жизни. — Ты не имеешь права его произносить! Для тебя я была «объектом наблюдения», «носителем наследственного дара»! Задание, Андрей! Я была твоим служебным заданием! А наши дети... — голос её сломался, и она, схватившись за край стола, чтобы не упасть, выдохнула: — Наши дети были... что? Побочным продуктом? Гарантом моей покорности?

Он смотрел на неё с таким страданием, что, будь это в кино, она бы, наверное, заплакала. Но в жизни её собственное страдание было настолько всепоглощающим, что для сострадания к нему не оставалось места.

— Они — смысл моей жизни, — тихо, но очень чётко сказал он. — И ты смысл. Да, я начал с лжи. Но всё, что было после наша семья, наши дети — это была единственная правда в моей жизни. Я отгородился от них стеной, чтобы защитить. Я был слеп и глуп. Но я не лгал о своей любви. Не смей в этом сомневаться.

Он встал, взял тряпку и молча начал убирать осколки с пола. Его спина, всегда такая прямая и надежная, сейчас сгорбилась под невыносимой тяжестью. И впервые за все эти недели Тася почувствовала не только ярость и боль, но и щемящую жалость. К нему. К себе. К ним обоим, запертым в этой уродливой ловушке.

Но жалость была опасной. Она размягчала душу, а душа должна была сейчас быть стальной.

Депрессия накрыла её с головой. Это была не та тихая, апатичная грусть, о которой пишут в учебниках. Это был активный, яростный, разъедающий душу процесс. Она продолжала ходить на работу, вести прием, говорить с пациентами ровным, профессиональным голосом. Но внутри был вакуум. Она смотрела на людей на коллег, на больных, на прохожих и думала: «А ты кто? Кому ты служишь? Какие тайны скрываешь?». Вера в людей, тот фундамент, на котором держалась её профессия и её личность, была взорвана.

Самым чудовищным было предательство Вари. Подруги. Сестры. Той, с кем она делила все от конспектов до самых сокровенных девичьих тайн. Тася перебирала в памяти их жизнь: безудержный смех на катке, шепотки в библиотеке до поздней ночи, поддержка Вари в первые трудные годы с детьми, её восторг при рождении Ромы... Всё это было фальшивкой? Каждое «Ты сможешь!», каждое «Я всегда с тобой» было частью роли? Какой же надо было обладать душевной мощью, или, наоборот, полным её отсутствием, чтобы так виртуозно играть десятилетиями?

Она нашла в себе силы позвонить ей. Трубку подняли сразу, как будто ждали.

— Тасенька? — голос Вари звучал как всегда — бодро, энергично.

— Зачем? — односложно выдохнула Тася. Ей не нужны были объяснения. Ей нужен был ответ на этот один-единственный вопрос.

На том конце провода на секунду воцарилась тишина.

— Ты не понимаешь масштаба, Анастасия. Ты думаешь, это игра в шпионов? Это нечто большее. Мы обеспечивали тебе развитие. Твой дар слишком ценен, чтобы позволить ему затеряться в быту. Благодаря нам ты стала тем, кем стала.