Реставрация душ. Анастасия. Сундук памяти

Глава 27: Тень Чернобыля и зов гор

Самолёт до Горно-Алтайска был тряским и гулким. Тася, прижавшись лбом к холодному иллюминатору, смотрела, как внизу плоские равнины сменялись вздыбленными, как окаменевшая морская волна, хребтами. Эти пейзажи, когда-то давшие ей ощущение свободы и чуда, теперь казались безмолвными и грозными сторожами её прошлого. Она везла с собой не только медицинские журналы и методички по реабилитации, но и старый, потёртый дневник Агафьи, завёрнутый в простую газету. Это было её тайное оружие, её карта в запретной игре.

Реабилитационный центр «Берёзка» располагался в двадцати километрах от города, в живописной долине, у подножия невысоких, но величественных гор. Свежий, пахнущий хвоей и полынью воздух должен был бы исцелять. И он исцелял тела. Но души прибывающих сюда детей были отравлены страхом, неведомой до сих пор угрозой, имя которой — радиация.

Центр представлял собой несколько длинных, одноэтажных деревянных корпусов, выкрашенных в белый цвет. Вокруг — ухоженные аллеи, качели, футбольное поле. Всё выглядело как образцовый пионерлагерь. Но стоило присмотреться к детям, игравшим на улице, и становилось понятно: это не так. В их глазах не было беззаботности. Был настороженный, взрослый взгляд, преждевременная серьёзность.

Директор центра, усталая женщина лет пятидесяти по имени Галина Петровна, провела Тасю по коридорам.

— Спасибо, что приехали, Анастасия Леонидовна. У нас тут... сложный контингент. Дети из Припяти, из близлежащих сёл. Те, кого успели эвакуировать в первые дни. Некоторых родители отправили к родственникам, а те... — она махнула рукой, — не все смогли принять. Вот и везут к нам. Отрываем от семьи, но что поделать... Здоровье дороже.

Первый же день работы выдался тяжёлым. Её кабинет был обычной комнатой с парой кресел, столом и аквариумом с ленивыми рыбками. Первой к ней привели девочку лет девяти, Свету из Припяти. Она была худая, с большими испуганными глазами, и всё время теребила край своего ситцевого платья.

— Света, меня зовут Тася. Мы можем просто поговорить. Хочешь? — мягко начала Тася.

Девочка молча кивнула.

— Ты скучаешь по дому?

— Да, — прошептала Света.

— А по кому больше всего скучаешь?

— По... по коту. Мурзику. Мы его не взяли. Мама сказала, нельзя. А я ему молочка налила... — голос девочки дрогнул, и по её щекам потекли беззвучные слёзы. — Он теперь один... там. Он же умрёт?

У Таси сжалось сердце. Не от страха смерти, а от осознания детского горя, сосредоточенного на судьбе брошенного кота, в котором заключалась вся боль от потери дома, привычного мира.

— Знаешь, Света, коты — очень умные и самостоятельные. Я уверена, твой Мурзик нашёл себе новый дом или ушёл в лес, где много мышек. Он справится.

— А мы вернёмся? — в глазах девочки вспыхнула надежда. — Солдаты сказали, на три дня. А мы уже два месяца тут.

Этот вопрос Тася слышала десятки раз. «А мы вернёмся?» И каждый раз ей приходилось находить слова, чтобы мягко, но честно погасить эту надежду, не ранив детскую душу окончательно. Она говорила о новых домах, о новых друзьях, о том, что самое главное — что они живы и вместе с родителями, когда те смогут их навещать. Но в ответ видела лишь пустое, разочарованное недоумение. Им было непонятно, за что их наказали этой ссылкой, этой тихой, скучной тюрьмой с красивыми пейзажами.

Был и другой мальчик, Витя, лет двенадцати. Он был в Припяти в ту самую ночь. Он не плакал. Он был замкнут и молчалив. Долгие дни ушли на то, чтобы он начал говорить. И когда заговорил, его рассказ леденил душу.

— Мы с папой ночью на мотоцикле поехали на мост смотреть, — монотонно, словно читая с листа, рассказывал он. — Там было... красиво. Из трубы шёл такой свет... голубой. Как в сказке. Папа сказал: «Красиво, да, сынок?». А потом... потом начали приезжать машины, мигалки. Нам кричали: «Уезжайте! Быстрее!». А мы стояли и смотрели. Я не понимал, что случилось. Просто было красиво.

Он замолчал, уставившись в окно.

— А потом папа заболел. Его увезли. А мама плачет. Говорит, мы никогда не вернёмся. А я хочу домой. Мне там нравилось. Этот свет...

Тася слушала и понимала, что имеет дело не просто с травмой, а с извращённым восприятием катастрофы. Трагедия, замешанная на детском восхищении перед «красивым» зрелищем. Она работала с этим, как сапёр с миной. Учила его разделять воспоминание о красоте ночного неба и страшную правду о том, что за этим последовало. Она давала ему рисовать тот самый свет, а потом сжигала рисунки в печке, символически отпуская прошлое.

Но самым тяжёлым случаем стал мальчик по имени Алёша. Ему было на вид лет пять, и его привезли из маленькой деревни под Припятью. Он не плакал, не улыбался, не разговаривал. Он просто сидел, поджав ноги, и смотрел в одну точку, не реагируя ни на звуки, ни на прикосновения. Врачи ставили диагноз — мутизм и кататония на почве острого стресса. Его родители работали на станции. В ту ночь они были на смене. Больше их никто не видел. Алёшу нашла соседка, которая вломилась в дом, когда началась эвакуация. Мальчик сидел под столом в чистой, нарядной рубашке — видимо, его одели для какого-то утреннего мероприятия, которого так и не случилось.

Тася проводила с ним часы. Она садилась рядом, не трогая его, и тихо рассказывала сказки. Она ставила перед ним краски и бумагу. Она включала тихую музыку. Результата не было. Он был как красивая, пустая кукла.