Реставрация душ. Анастасия. Сундук памяти

Глава 30: Последний маршрут

Зима 1989-го года на Алтае выдалась долгой и упрямой. Казалось, мороз впился в землю когтями и не желал отпускать. «Высота-7» стояла, заваленная по самые крышу снегом, как корабль в ледяном безмолвии. Внутри же шла своя, тихая и методичная жизнь. Тася и Андрей, пережив буран и прорыв в своих отношениях, существовали теперь в состоянии хрупкого, но прочного перемирия. Они не целовались по утрам, не говорили о любви. Но они пили чай вместе, молча слушая, как потрескивают в печи поленья лиственницы. Они вместе кормили Бурана, вместе чинили прохудившуюся крышу сарая, когда в феврале ударила краткая оттепель. Их разговоры были о быте, о погоде, о письмах из Москвы. О главном — о лжи, о «Стражах», о боли — они пока не говорили. Но эта тема больше не висела между ними ледяной стеной. Она была как старый, глубоко засевший осколок: он болел, но уже не отравлял кровь.

Именно в эту зиму Тася начала по-настоящему вести дневник. Не полевой, не для отчётов Игорю, а настоящий. В толстой, в кожаной обложке тетради, которую она привезла ещё из Москвы и всё боялась открыть. Теперь она писала. О том, как из окна кухни видно, как кедровка, нахохлившись, долбит шишку на сосне. О том, какой на вкус чай с чагой и брусничным листом, которому научила её Айсулу. О том, как Андрей, весь сосредоточенный, вырезал из кедра фигурку медведя — неуклюжую, но полную странной, первобытной силы. Она писала о своей тоске по сыновьям, о леденящем страхе за Рому, о светлой грусти, которую вызывали письма от Саши из далёкой Бухары. Она писала о сне. Вернее, о его отсутствии. Видения, тот самый дар, что когда-то прорывался яркими, болезненными вспышками, теперь словно уснул. Или затаился. Она чувствовала его не как силу, а как тихую, постоянную боль под сердцем — ту самую, что Андрей назвал «шрамом, который болит при смене погоды».

Андрей, в свою очередь, нашёл отдушину в работе с деревом и в скрупулёзном, почти инженерном изучении местности. Он составил подробнейшую карту окрестностей «Высоты-7», отмечая не только тропы и ручьи, но и места, где росли особые травы (по совету Аржана), где лиса проложила тропу, где сходили лавины. Эта карта была его молчаливым протестом, его способом осваивать и понимать место своей невольной ссылки, превращая его из тюрьмы в дом.

Весна пришла внезапно, одним звонким, хрустальным днём в конце апреля. С крыш закапало, воздух наполнился влажным, терпким запахом оттаявшей хвои и прелых листьев. И с этой весной вернулся Игорь. Его «УАЗик» буксовал в раскисшем снегу у калитки.

Инспекция была короткой и деловой. Он просмотрел зимние «отчёты» (выдуманные Таей описания «анализа снежного покрова на предмет акустических аномалий» и «наблюдений за зимней миграцией энергий»), кивнул, ничего не комментируя. Потом объявил:

— Полевой сезон начинается через две недели. Маршрут — верхнее течение реки Кучерла, район ледника Талдуринский. По данным, в тех скальных массивах есть несколько малоизученных карстовых полостей. Ваша задача — обследование.

— Это высокогорье, — осторожно заметил Андрей. — Там ещё снег по пояс. Без подготовки…

— Подготовка — это ваша забота, — холодно отрезал Игорь. — Средства выделены. Нанять местных носильщиков, если нужно. Аржан Алексеевич согласен сопровождать. Цель — предварительный осмотр и составление подробного плана для возможной летней экспедиции со специалистами. Срок — десять дней.

Он уехал, оставив на столе пачку свежих топографических карт и разрешение на использование рации в режиме ежедневного сеанса связи.

— Последний маршрут, — тихо сказала Тася, глядя на его удаляющуюся машину. — Чувствую.

— Почему последний? — насторожился Андрей.

— Не знаю. Чувство. Они что-то ищут не там. Или уже нашли. Но нам велят лезть в эти дебри в последний раз.

Они готовились тщательно, как к долгой осаде. Аржан, узнав маршрут, хмуро буркнул: «Места сильные. Духи гор там старые, не любят шума». Но помогать не отказался. Он снарядил двух своих самых выносливых лошадей, взял племянника, крепкого парня лет двадцати по имени Арат, для помощи с грузом.

Сам маршрут был жестоким даже для подготовленных людей. Первые дни они шли по ещё заснеженной долине Кучерлы, где солнце, отражаясь от белизны, слепило до боли в глазах. Потом начался подъём. Каменистые морены, скользкие, поросшие лишайником скалы, ледяной ветер, свистевший в ущельях. Ночами температура падала ниже пятнадцати. Спали в тесной палатке, прижавшись друг к другу для тепла, слушая, как снаружи воет ветер и фыркают лошади.

Тася шла молча, сосредоточившись на каждом шаге. Её тело, уже привыкшее к горным тропам, работало на автомате. Но внутри было пусто. Тот самый «шрам» не болел. Было ощущение глухой, непробиваемой стены. Как будто горы, эти древние, молчаливые стражи, намеренно глушили её дар, не желая открываться.

На седьмой день они достигли цирка под Талдуринским ледником. Вид был одновременно величественным и подавляющим. Громады чёрных скал, увенчанных сверкающими снежниками, нависали над небольшим, замёрзшим озерцом. Воздух был таким разреженным, что каждый вдох обжигал лёгкие.

Именно здесь, у подножия одной из скал, Аржан показал на узкую, почти незаметную щель, завешанную ледяными сосульками.

— Вход. Как в старых сказах. Но внутри — лёд. Много льда. И тишина.

По плану они должны были осмотреть щель, сделать замеры, попытаться проникнуть внутрь. Андрей и Арат начали готовить снаряжение. Тася села на камень, смотря на эту чёрную пасть в скале. И тут её накрыло. Не видение. Не боль. А волна такого тоскливого, безнадёжного одиночества, что ей захотелось закричать. Это было не её чувство. Оно исходило от камня, от льда, от самой древней толщи гор. Чувство потери, забытья, бесконечного ожидания.