Реставрация душ. Анастасия. Сундук памяти

Глава 33. Несуществующий солдат

Москва, 1992 год

Первый год жизни Василисы стал для всей большой семьи временем испытаний и сплочения. Квартира Софьи и ее мужа стала штабом. Сергей, похорошевший и помолодевший с рождением внучки, таскал туда мешки с картошкой и банки с соленьями из запасов, которые Тася, как белка, собирала все последние годы. Саша, наконец-то вернувшийся из затянувшейся экспедиции, привез не только древние черепки, но и несколько банок дорогой тушенки, добытой бог весть как.

Именно он, увидев Василису, осторожно взял ее на руки и замер.

— Здравствуй, воин, — сказал он ей серьезно. — Тебе предстоит великий путь. Я вижу это в твоих глазах.

Все засмеялись, решив, что это шутка археолога.

Возвращение Артема и Киры из Канады стало громом среди ясного неба. Они появились на пороге квартиры Софьи с дорогими подарками и скрытой печалью в глазах. Кира, увидев Василису, не смогла сдержать слез. Она часами могла сидеть рядом с кроваткой, просто глядя на спящую девочку. Их собственная пустота, так и не заполненная детским смехом, болела острее на фоне этого нового, кипящего жизнью семейного гнезда.

— Ничего не вышло, — как-то раз призналась Кира Софье, глядя в окно. — Все клиники, все процедуры... и ничего. Судьба.

Софья молча обняла ее. Слова были лишними.

Жили трудно. Деньги стремительно обесценивались. Андрей и Саша, два интеллигента, научились торговаться на птичьем рынке. Артем, обладавший валютой, стал казначеем семьи. Его доллары, как золотой ключик, открывали двери в спецбуфеты и «Березки».

— Унизительно, — хмуро говорил он, кладя на стол банку американской молочной смеси. — Чувствую себя спекулянтом.

— Ты — кормилец, — отрезала Тася, без тени сомнения забирая банку. — В наше время гордость — роскошь, которую мы не можем себе позволить.

Юра, Ирин сын, почти жил в бассейне. Он вырос за год, вытянулся, мускулы играли на его спине при каждом движении. Армия, как призрак, уже маячила на горизонте, и плавание было его способом подготовиться, закалить и тело, и дух. Он относился к маленькой Василисе с нежной, немного грубоватой заботой старшего брата, качал ее на колене и строил рожицы, заставляя ее смеяться.

Лето 1992 года стало спасением. Решили всем миром — а миром теперь были Андрей, Тася, Ира с Юрой, Саша, Артем с Кирой, Софья с мужем и Василисой, и примкнувшие к ним на лето Лене, Сергею, Василию и Светлане — перебраться в старый дом под Звенигородом.

Дом встретил их покосившимися ставнями и заросшим бурьяном огородом. Но яблони, воспетые еще Агафьей, стояли в пене бело-розового цвета, и воздух был густым и пьянящим.

Вечером первого дня, сидя на скрипучей веранде за общим ужином (макароны с тушенкой и салат из крапивы и щавеля), Артем негромко сказал, глядя на закат:

— А ведь он держится. Дом. Кровля течет, но стены крепкие. Давайте его приведем в порядок. Чтобы он снова стал... домом.

Идея, высказанная вслух, повисла в воздухе, а потом подхватили все.

— Я по крыше, — тут же сказал Андрей. — В молодости с отцом перекрывал.

— А я по фундаменту, — поддержал Саша. — На раскопках натренировался.

— Мы со всех сторон подпорки поставим! — оживился Юра.

— А мы покрасим! — сказала Ирина, глядя на женщин.

И тут Софья, качавшая на руках Василису, посмотрела на дочь. Девочка смотрела на старый дом своими васильковыми глазами, широко раскрытыми, будто узнавая его.

— Я знаю, в какой цвет, — тихо сказала Софья.

Все обернулись к ней.

— Давайте покрасим его... в цвет ее глаз. В васильковый. И наличники сделаем белыми, с резьбой.

Воцарилась тишина. Все смотрели то на Василису.

— Чтобы, глядя на него, мы всегда вспоминали, — голос Софьи окреп. — Вспоминали всех наших женщин с такими глазами. Чтобы он стал нашим общим домом. Домом Васильков.

Лена, сидевшая в тени, закрыла лицо руками. Но это была не печаль, а глубокое, щемящее понимание.

Работа закипела. Мужики с утра до ночи стучали молотками, чинили, подпирали. Женщины сдирали старую краску, шкурили, готовили на всю артель на той самой керосинке. Юра был главной рабочей силой — его молодые мышцы справлялись с тем, что было не под силу старшим.

Краску — ту самую, васильковую — добыл с боем Артем, выменяв на пару бутылок непонятно как доставшегося ему виски. Когда первый мазок широкой кисти лег на зашпаклеванную стену, все замерли. Цвет был ярким, сочным, глубоким. Таким же, как глаза у Василисы.

Неделя за неделей дом преображался. Васильковый, с ажурными белыми наличниками, с новой, темной крышей, он сиял на солнце, как драгоценность. Он больше не выглядел старым и уставшим. Он выглядел празднично и гордо.

Василиса, начинавшая делать первые шаги, тыкала пальчиком в резные узоры и лепетала что-то радостное и непонятное.

Прошел еще год. Лето 1994-го. Василиса уже бегала по лугу, ее васильковые глаза смеялись. Жизнь в стране все еще была трудной, но здесь, в васильковом доме, был свой уклад, свое благополучие, скрепленное общим трудом.

В один из таких вечеров, когда все собрались за длинным столом на террасе, ели картошку с грибами, собранными Сашей и Юрой, и слушали, как Артем играет на гитаре старые песни, в калитку постучали.