Ретушь Судьбы

Глава 1. Фиксаж

“...Каждая старая фотография — дверь, которую время забыло запереть.Потому что фотографии помнят то, что время предпочло забыть…”

“Ретушь — обработка изображения с целью исправить, скрыть или изменить детали, чтобы сделать его более совершенным или выразительным.”

Глава 1. Фиксаж

Андрей Шелестов просыпался каждое утро в шесть сорок семь — за три минуты до будильника. Это раздражало его в себе самом примерно так же, как раздражает хроническая необязательная пунктуальность: вроде бы хорошее качество, но в нём есть что-то механическое, нечеловеческое, как в старых часах с кукушкой, которые с маниакальной точностью отмечают каждый час вне зависимости от того, хочет ли кто-нибудь это слышать. Он лежал на спине, смотрел в потолок — серый, в трещинах, с пятном от старой протечки в углу, похожим на профиль Гоголя.Квартира отвечала ему запахами: прокисший кофе в турке, которую он забыл вымыть вчера, химия — слабый, почти призрачный след проявителя и фиксажа, намертво въевшийся в стены за последние восемь месяцев, и что-то ещё, неопределимое, похожее на запах отсутствия — так пахнут комнаты, в которых давно не было детей.Будильник пискнул. Андрей выключил его, не глядя, и сел на кровати.Квартира была двухкомнатная, на четвёртом этаже пятиэтажной хрущёвки на улице Чапаева — той самой, что шла от Октябрьской площади к Волге, мимо облупившихся сталинских домов с лепниной и гастронома “Огонёк”, в котором уже лет десять торговали турецкими куртками и китайскими кроссовками. Дом был построен в 1963 году, о чём сообщала выбитая в бетоне над подъездом цифра, и с тех пор успел обрасти спутниковыми тарелками, пластиковыми стеклопакетами и разнокалиберными кондиционерами так, что его фасад напоминал лицо человека, которому по кускам делали пластические операции разные хирурги с разными представлениями о красоте. Это была квартира оставшаяся от родителей— единственная ценность, что смогли они оставить ему после своей смерти.Андрей въехал в эту квартиру восемь месяцев назад — в тот день, когда вернулся домой, в их общую с женой квартиру, какую им подарили её родители на свадьбу из трёхдневной командировки в Пензу, где снимал губернаторский агрофорум, и обнаружил, что Марина сменила замки. Не выгнала его, нет — она была слишком хорошо воспитана для подобной театральности. Она просто сменила замки и оставила на площадке два чемодана — те самые, с которыми он ездил в командировки, — набитых его вещами с методичностью человека, который долго и тщательно готовился к этому действию. Рядом с чемоданами стояла коробка с фотооборудованием: три объектива в чехлах, запасные аккумуляторы, светофильтры, штатив в брезентовом чехле. И сверху, придавленная объективом “семидесятки”, записка: “Ключи у соседки. Документы на столе. Позвони детям, они ждут”.Он не стал звонить в дверь. Не стал кричать. Постоял минуту, глядя на чемоданы, поднял коробку, взял чемоданы и спустился к машине.Потом была адвокат Инна Сергеевна, пятидесятилетняя женщина с короткой стрижкой и взглядом человека, который видел столько чужого горя, что выработал к нему устойчивый профессиональный иммунитет. Она сказала ему то, что говорила, по всей видимости, многим мужчинам в его положении: суд, скорее всего, оставит детей с матерью, потому что дети в этом возрасте требуют к себе заботы и внимания. Их мать работает и при этом полностью посвящает себя им, потому что отец в постоянных разъездах и у него нестабильный заработок, хотя нет, заработок у него достаточный, но суд смотрит не только на деньги. Она говорила это ровным, почти безразличным голосом, как диктор, зачитывающий прогноз погоды, и Андрей сидел напротив неё и думал о том, что у неё на столе стоит фотография детей — двое мальчишек лет восьми-десяти, в одинаковых полосатых майках, щурятся от солнца на каком-то пляже. Он невольно отметил: снято против света, экспозиция чуть завалена, лица в тени. Профессиональная деформация.Суд прошёл в феврале — сером, слякотном, с грязными сугробами у здания районного суда и запахом мокрых шуб в зале. Марина пришла в строгом чёрном пальто, с адвокатом — молодым человеком в очках, который всё время что-то быстро печатал в планшете. Андрей смотрел на Марину и пытался понять, как это работает — человек, с которым ты прожил одиннадцать лет, с которым ты видел рождение двух твоих детей, с которым ты ел за одним столом, ссорился из-за немытой посуды и мирился на одной подушке, — как этот человек становится вот этим: прямая спина, взгляд мимо тебя, голос ровный и чужой, как у диктора?!Причина, по которой Марина подала на развод, была известна всем — и Андрею, и суду, и, по всей видимости, половине редакции “Вечернего Саратова”, где работал Андрей: полтора года она закрутила интрижку с Геннадием Прохоровым, заместителем директора строительной компании “СаратовСтрой”. Пока Андрей ездил по командировкам — в Пензу, в Самару, в Волгоград, иногда в Москву, — Прохоров бывал в их квартире, ел за их столом, смотрел их телевизор. Что именно происходило дальше, Андрей узнал случайно: в апреле прошлого года, раньше вернувшись с однодневной поездки в Балаково, куда его послали снять открытие нового моста, он обнаружил в прихожей мужские ботинки — большого размера, сделанные из натуральной кожи. Он мог бы уйти. Мог бы сделать вид, что ничего не было. Вероятно, именно этого Марина и боялась больше всего — что он сделает вид. Вместо этого он поставил сумку с оборудованием на пол, снял куртку, прошёл в гостиную и сел в кресло. Прохоров вышел из спальни через семь минут — Андрей запомнил эту цифру с той механической точностью, с которой запоминал выдержку и диафрагму при каждом снимке. Прохоров был крупным мужчиной лет сорока пяти, с залысиной и широкими плечами. Он увидел Андрея, остановился и, что удивительно, не сказал ничего. Потом вышла Марина в халате, увидела мужа, какая-то тень испуга, удивления и насмешки одновременно пробежали у неё по лицу. Он ожидал, что она сейчас начнёт оправдываться, извиняться, говорить, что “Он не так всё понимает", но вместо этого только промелькнувшие по её лицу эти эмоции и пренебрежительное:— Приехал? Ну и славно…Не нужно будет тебе ничего теперь объяснять.Он конечно мог бы оттаскать её за это за волосы, читая попутно морали о нравственном поведение, а перед этим набить морду этому Прохорову, а потом спустить его с лестницы. Но в тот момент ему показалось это всё будет выглядеть слишком театральным и пафосным, да и был почему-то уверен, что должного эффекта на неё это не произведёт, потому что давно видел и понимал, что его семейная жизнь катится под уклон и то, что он сейчас увидел, было всего лишь вопросом времени, поэтому где-то глубоко внутри был уже готов к такому повороту событий и не особо удивился. Поэтому не стал кричать. Не стал бить посуду. Просто встал, взял сумку и уехал к Серёге Казакову, старому другу и коллеге, у которого прожил три дня, пил водку, почти не спал и почти не говорил. Потом вернулся. Потом ещё полгода они жили в одной квартире — молча, с аккуратной вежливостью незнакомых людей, вынужденных делить одно пространство. Они познакомились с ней семнадцать лет назад, когда Марина была студенткой-практиканткой в отделе рекламы “Вечерний Саратов”. Ей было девятнадцать, ему — двадцать семь. Она ворвалась в его жизнь, как майская гроза: шумная, острая на язык, с копной иссиня-чёрных волос и амбициями, которые разрывали тихий провинциальный город. Он был для неё загадкой — “художник из газеты”, старше, серьёзнее, с руками, пахнущими проявителем.Они поженились через год. Ещё через год родилась Лера, а два года спустя — Влад. Внешне их брак казался образцовым: он — творческая душа, добытчик, она — менеджер по персоналу в крупной IT-компании, приносящая в дом стабильность и прагматизм. Но разница в возрасте в семь лет со временем стала пропастью. Когда Алексей перешагнул сорокалетний рубеж, его начало тянуть к тишине: вечерние прогулки по речной косе с одним лишь фотоаппаратом, старые фильмы, работа в красной комнате. Марине же, напротив, хотелось шума, ресторанов, продвижения по службе, новых знакомств. Ей казалось, что муж перестал развиваться, что он “уходит в раковину”, упуская возможности. Она называла его “ретроградом” — сперва в шутку, потом всё злее. Трещина дала о себе знать, когда Алексей отказался переезжать в Москву, куда её звали рекрутёры. Он не мог бросить “Вечерний Саратов”, не мог оставить могилы родителей на старом городском кладбище. “Ты цепляешься за мёртвых, а живые уходят!” — Бросила она ему в сердцах во время одной из ссор. Это была правда. Только относилась она не только к могилам, но и к его работе со старыми плёнками. Последние два года брак держался только на детях. Интереса друг к другу они уже не испытывали. Марина перестала смеяться его шуткам, а он — выходить с ней “в свет”. Постепенно они превратились в соседей по квартире, обменивающихся короткими фразами про школу и покупки. Кульминацией стала измена и сам развод, который Марина инициировала сама. Её недолгий любовник Прохоров, как выяснилось позже, быстро испарился — оказалось, у него была своя семья в Москве, и история с Мариной была для него не первой и, по всей видимости, не последней. Но Марина к тому времени уже познакомилась с Клаусом. Клаус Беккер появился в жизни Марины — и, соответственно, в жизни Андрея, хотя и заочно, — примерно за три месяца до окончательного развода. Андрей узнал о нём случайно от своего сына Влада— тот позвонил ему однажды вечером, когда Андрей возился в своей самодельной тёмной комнате, и сказал, тщательно подбирая слова, так, как подбирают слова четырнадцатилетние мальчишки, когда говорят о чём-то важном, стараясь казаться равнодушными:— Пап, у мамы какой-то немец теперь бывает. Клаус его зовут.— Немец? — Андрей поставил пинцет на стол.— Ну да. Он из города…Название такое…А! Дюссельдорфа. Менеджером каким-то работает. Они познакомились в интернете, что ли. Он уже два раза приезжал.Андрей помолчал, глядя в красноватый полумрак тёмной комнаты. На верёвке под потолком сохли снимки городского субботника — серые, скучные, совершенно одинаковые лица чиновников с граблями.— Ты как к этому относишься? — спросил он наконец.— Нормально, — сказал Влад, и по этому “нормально” Андрей понял, что совсем ненормально.— Лера знает?— Лера говорит, что он хотя бы про её день рождения не забыл, не то что ты…Андрей сжал губы, чтобы не выругаться вслух. Лера— старшая дочка, ей было 15, своенравный подросток с переходным возрастом, какую бесило всё и все. Как-то он пропустил её день рождения полтора года назад. Был на срочном репортаже с открытия нового терминала в порту, потом до утра проявлял плёнку. Приехал домой в шесть утра с завядшим букетом. Это стало последней каплей и она не общалась с ним несколько недель, постоянно по телефону потом время от времени вспоминая ему об этом тоном капризного ребёнка, на каждую его реплику какая ей не нравилась закатывала глаза и пренебрежительно отвечала:— Ой, короче, хватит мне это дерьмо на уши вешать. — А если он пытался включать режим “строгого" отца и урезонить её манеру разговора, она насмешливо отвечала, что его никогда не было дома, когда он ей был нужен, а теперь свои нравоучения пусть рассказывает своей фотоплёнке.— Пап?!— Голос сына вывел его из невесёлых воспоминаний.— Что?— Клаус говорит, что у них в Дюссельдорфе хорошие школы. Мама смотрела какие-то сайты.Андрей долго молчал. Снимки на верёвке слегка покачивались от сквозняка из-под двери. Сын— единственный, кто поддерживал его и любил несмотря ни на что.— Ладно, — сказал он. — Спасибо, что сказал. Ты молодец.— Пап, ты не... ты не дашь нам уехать?— Нет, — сказал Андрей. — Не дам! Вы и мои дети, поэтому никому вас не отдам.Положив трубку, он сидел ещё минут двадцать в темноте, среди запаха проявителя и уксусной кислоты, и смотрел, как медленно высыхают снимки чиновников с граблями. У него было ощущение, знакомое ему по нескольким командировкам в горячие точки: ощущение, что земля уходит из-под ног, но ещё не ушла, ещё держит, но уже можно почувствовать, как она движется.