Резонанс Распавшихся Душ

Глава 23: Совет у котла

Котёл ещё не остыл. Марек оставил его на углях — не для готовки, а чтобы свет и тепло держали ночь. Огонь подёрнулся пеплом, но когда ветер с пустыни налетал порывами, угли вспыхивали алым, выхватывая из темноты лица собравшихся. Тех, кто уже всё решил.

— Я иду, — сказал Каин.

Лиора не удивилась.

— Я знаю. И я остаюсь.

Не упрёк. Факт. Кто-то должен идти, кто-то — беречь.

Сора поднялась, разминая затёкшие ноги.

— Тогда решено. Выходим на рассвете. Каин, Селена, Лина, я. Элиас выдаст «аргументы».

Элиас кивнул — бледный, но не споря.

Дарья шагнула вперёд, сжимая край рукава.

— Я не воин. И мой голос… не знаю, много ли он весит. Но я хочу сказать.

Лиора кивнула.

— Я потеряла мужа в Вердигрисе. Его стёрли. Я видела, как он менялся — перестал улыбаться, потом смотреть на Милу, потом стал как кукла. Я ушла с вами, потому что держаться было не за что. А теперь вы идёте за теми, кто ещё жив. За Хансом, Мирой, Келленом.

Она подняла голову. В глазах стояли слёзы, не пролитые.

— Если вы их не вернёте — я не стану винить. Но если не попытаетесь — не прощу. Ни вам, ни себе.

Захар крякнул.

— Сказано — как отрезано. Томаша я знал ещё пацаном. Он не заслужил такой смерти. Никто не заслуживает. Вы идёте туда, откуда можно не вернуться. Это не подвиг — это долг. Мы тут с ящерами справимся. А вы возвращайтесь. Все.

Он махнул рукой и отошёл к стене.

Марек всё это время молчал, смотрел в угли. Потом заговорил, не поднимая головы:

— Я никогда не рассказывал о Феликсе. Мы вместе учились на повара. Он был лучше меня — чувствовал специи за версту. А я завидовал. И однажды, когда он сорвался с лестницы и сломал ногу, я не пошёл за ним — боялся опоздать на экзамен. Его нашли через три дня. Он успел умереть от потери крови. Я не был у его могилы сорок лет — не мог себя заставить.

Он поднял глаза на Каина.

— Если вы не пойдёте — будете жалеть всю жизнь. Как я. Не о том, что умрёте. О том, что не попробовали.

Тишина стала плотной. Даже ветер притих.

Сора хмыкнула.

— Мы и так смертники. Элиас, ты там чего бормочешь? Готов свои «аргументы» пересчитывать?

Элиас вздрогнул.

— Я не о смерти боюсь. Смерть — это быстро. А вот если мои склянки не сработают, если я перепутаю составы, если эта зелёная взорвётся у меня в руках, а не там, где надо… Вот этого боюсь. Что подведу.

— Ты у нас единственный, кто знает алхимию. Если подведёшь — виновата буду я, что не научилась. А так — подведёшь, убьёшь нас — и никто не узнает. Секрет.

Элиас посмотрел на неё с ужасом, потом понял, что это шутка, и выдохнул.

— Ты ужасна.

— Я знаю.

Лина сидела на ящике у котла, обхватив колени. Дарья присела рядом.

— Страшно?

— Не очень, — ответила Лина. — Страшнее было, когда я одна шла через пустыню. А здесь я с ними.

— С ними. Ты смелая.

— Нет. Просто я уже была одна. И не хочу больше.

Сора подошла к Каину, встала рядом, глядя на гаснущие угли.

— Ты знаешь, я никогда не думала, что доживу до дня, когда у меня появится кто-то, ради кого стоит идти в пекло.

— А раньше?

— Раньше была только Лиззи. И она умерла. Я думала, что больше никогда никого не подпущу. А потом вы появились. И как-то само…

— Само, — согласился Каин.

Она помолчала, потом хмыкнула.

— Ладно, пойду проверю арбалет. А то он не стрелял с прошлого раза. Может, заржавел.

— Не заржавеет. Ты за ним лучше, чем за собой, смотришь.

Сора ничего не ответила, только уголок рта дрогнул.

Когда все разошлись, у котла остались только Каин и Лиора.

Огонь почти погас. Лиора стояла, глядя в темноту. Её лицо было непроницаемым, но Каин чувствовал — по дыханию, по напряжённым плечам, — что внутри неё всё кипит.

— Ты злишься?

— Нет. — Она резко повернулась. В глазах стояли слёзы. — Я боюсь. Ты идёшь в неизвестность. С ребёнком. Без меня. А я ничего не могу сделать, потому что нужна здесь. Потому что я — командир.

Каин шагнул к ней, взял за плечи.

— Я вернусь.

— Обещания ничего не значат.

— Это не обещание. Это надежда.

Она посмотрела на него долго, потом прижалась лбом к его груди.

— Помнишь Кирхен? Когда мы застряли в ущелье, а сверху сыпались камни, и ты прикрыл меня собой.

— Ты меня отпихнула. Сказала, что не нуждаешься в няньке.

— А сама потом три дня не могла дышать. Я тогда поняла, что ты — стена. Не та, за которой прячутся, а та, на которую можно опереться. И когда ты ушёл в порт, я думала, что стена рухнула.

— Не рухнула. Просто треснула.

— А теперь?

— Теперь я учусь быть дверью. Двери можно открыть. Впустить. Выпустить. Или просто стоять приоткрытой, чтобы было тепло.

Она подняла голову. В её глазах, за слезами, мелькнула улыбка.

— Ты стал поэтом.

— Я стал человеком.

Она коснулась его щеки — грубо, по-командирски, но тепло.

— Возвращайся.

— Вернусь.

Из темноты бесшумно выскользнула Бастет. Подошла к Каину, села на песок и положила перед ним дохлую мышь.

Каин уставился на мышь, потом на кошку.

— Это мне?

Бастет моргнула — медленно, значительно — и ткнулась носом в его сапог.

— Спасибо. Но я не голоден.

Кошка фыркнула, гордо подняла хвост и ушла в темноту. Мышь осталась.

Сора, наблюдавшая из тени, не выдержала.

— Она тебя кормит. Как Марек.

— Я заметил.

— Ты теперь официально её кот.

Каин вздохнул, поднял мышь и отбросил в кусты.

— Спасибо за заботу, — сказал он в пустоту.

Светоч на крыше палатки ухнул — коротко, утвердительно.

Каин остался у мёртвого котла. Где-то в темноте шуршала Бастет. Он улыбнулся — невесело, но искренне.

И где-то далеко на востоке три человека, которых считали потерянными, спали беспокойным сном. Им снился огонь, голоса и суп, который варит старик, потерявший вкус.