Резонанс Распавшихся Душ

Глава 25: Последняя ночь

Закат в пустыне приходил быстро. Только что солнце заливало лагерь золотом — и вот уже край его коснулся горизонта, тени вытянулись. Воздух начал остывать, от песка потянуло горьковатым холодом.

Лагерь готовился к ночи — последней перед уходом.

Марек возился у котла дольше обычного. Ужин давно раздали, но он всё подкладывал щепки в огонь, поправлял крышку, переставлял миски.

— Дядь Марек, — окликнула Лина, сидевшая на ящике с ножом и доской. — Вы чего?

— Не мешай. Думаю.

— О чём?

— О супе. О том, какой варить, когда вы вернётесь.

Лина резала коренья. Нож стучал ровно.

— А вы уверены, что мы вернёмся?

Марек замер. Помолчал.

— Уверен. Потому что если не вернётесь, мне придётся самому есть этот суп. А я его без вас не съем.

Лина прыснула, но сдержалась.

— Ты смеёшься, — сказал Марек. — А я серьёзно.
— Знаю. Поэтому и смеюсь.

В другом конце лагеря у палатки, которую делили Селена и Исара, горел масляный светильник. Они сидели друг напротив друга на старом одеяле. Между ними на тряпице лежали обрывки ниток, пучки сушёных трав, маленькие камешки с дырочками, птичьи перья, стеклянные бусины и три кристалла звёздного металла.

— Ты уверена, что это сработает? — спросила Селена.

— Не знаю. Моя бабушка верила, что амулет не защищает. Он просто напоминает душе, как быть целой. Когда мир пытается разорвать тебя на части, амулет говорит: «Ты — вот эта нить. Держись за неё».

— У тебя есть такой якорь?

Исара достала из-за пазухи маленький, истёртый медальон — серебряный кругляш с выцветшей эмалью.

— Мамин. Сказала: «Носи, пока не найдёшь свой собственный».

— Нашла?

— Не знаю. Может быть, это место. Или вы.

— Мы — не якорь. Мы — люди.

— Иногда люди бывают якорем.

— Ты поэтому осталась? — спросила Селена.
— Поэтому.
— Не из-за Шва?
— Шов — это вы. А вы — это Шов.

Они замолчали. Исара взяла нить, сделала петлю.

— Сделаем три амулета. Для Каина, Соры и для тебя. Один — чтобы помнить, кто мы. Второй — чтобы чувствовать друг друга. Третий — чтобы вернуться.

Селена закрыла глаза. Перед ней встали лица: Каин у дозорного камня, Сора с ножом, Лиора прямая, как клинок, Лина с кореньями, Марек у котла. Она затянула узел.

— Хорошо. Теперь второй. Думай о тех, кто остаётся.

Селена снова закрыла глаза. Лина, Лиора у камня, Марек, который будет варить суп, не чувствуя вкуса, но помня.

— Захар, — добавила Исара. — И Дарья. И дети.
— И они, — согласилась Селена.

— Они держат берег.

Второй узел затянулся.

— Третий. Самый важный. Думай о себе. О том, кто ты есть.

Селена замерла. Вспомнила девочку, которая любила запах полыни, смеялась над братом, мечтала увидеть море. Настоящее, живое.

— Я — Селена, — прошептала она. — Я — эмпат. Я — часть этого дома.

Она затянула третий узел. Кристалл потеплел, по нитям пробежал слабый золотистый свет.

— Готово. Теперь он будет помнить за тебя.

Они сделали ещё два амулета — для Каина и Соры. Исара вплела в каждый по птичьему перу — «чтобы лететь, даже когда ноги не идут».

— А для себя сделаешь? — спросила Селена.
— У меня есть мамин. И вы. Этого достаточно.

Светоч, сидевший на крыше палатки, вдруг пошатнулся. С трудом удержал равновесие. Сора, чинившая арбалет внизу, подняла голову, посмотрела, но ничего не сказала. Только нахмурилась.

Бастет не находила себе места. Металась по лагерю, зелёные глаза горели в сумерках.

— Чует, зараза, — пробормотал Захар.

Он попытался погладить её, но кошка укусила за палец — не больно, предупредительно.

— Иди ты.

Бастет остановилась у палатки, где только что закончили амулеты. Потянула носом. Запах был правильным — как раньше, когда она была просто кошкой у старой женщины. Та тоже вязала узлы. Пахла полынью и дымом.

— Скучаешь? — спросил Захар.
Кошка не ответила. Только села рядом и закрыла глаза.

Воспоминание исчезло. Бастет фыркнула и пошла к дозорному камню.

Каин и Лиора пришли сюда порознь, но почти одновременно. Каин смотрел на юг. Лиора — на север, где остался Вердигрис.

Они не говорили. Резонанс, глухой и ослабленный, всё ещё связывал их — не мыслями, просто теплом.

— Завтра уходишь.

— Завтра ухожу.

Она повернулась к нему.

— Ты не боишься?

— Боюсь. Не за себя. За них. За Ханса, Миру, Келлена, Сору, Селену. За тебя.

— За меня не бойся. Я справлюсь.

— Знаю. Поэтому и боюсь.

— Почему?
— Потому что если ты справляешься, значит, тебе тяжело. А я не могу быть рядом.

Песок под ногами уже не был дневным, жарким — он вытягивал тепло.

— Я оставляю тебе самое ценное. Их.

— Я сохраню. А ты возвращайся.

— Обещаю.

— Обещания ничего не значат.

— Это не обещание. Это факт.

Она посмотрела на него долго, потом прижалась лбом к его лбу. Так они стояли несколько секунд — не командир и Изгой, а просто двое, которые боятся потерять друг друга, но идут в разные стороны.

— Ты вернёшься с ними, — сказала она не вопросом, а утверждением.

— Вернусь.

— И тогда… тогда я перестану бояться. Не за тебя — за нас.

— Я тоже, — сказал Каин.

Каин не ответил. Только сжал её ладонь.

Потом Лиора отстранилась, выпрямилась.

— Ступай. Спи. Завтра трудный день.

— Ты тоже.

— Я постою.

— Всю ночь?
— Если надо.

Каин кивнул и пошёл вниз.

В палатке его ждал амулет — Селена положила на свёрнутое одеяло. Каин взял его в руки. Кристалл потеплел. Память. Тепло. Дорога домой.

— Ты тоже идёшь? — спросил он Бастет, сидевшую у входа.

Кошка моргнула, зевнула и ткнулась носом в его сапог.

— Ладно. Идём вместе.

Он лёг, спрятал амулет под рубаху, провёл пальцем по узлам. Сон пришёл не сразу. Мысли о завтрашнем дне, о Хансе, которого они не видели больше года, о Мире, чьи кристаллы застыли в Саду, о Келлене, который выбрал пустоту. Каин перебирал в голове их лица, голоса.