Резонанс Распавшихся Душ

Глава 36: Первый шаг

Келлен не спал.

Он сидел на камне в стороне от лагеря. Перед ним — потухшие угли. В пальцах он вертел маленький серый камешек — тот самый, что когда-то подарил брат.

Сколько лет я его держу? — подумал Келлен. — Десять? Пятнадцать? Не помню. Но помню, как брат улыбался, когда вкладывал его в мою ладонь.

— Не спится?

Келлен поднял голову. Мира стояла в нескольких шагах, кутаясь в плащ.

— Не спится, — ответил он.

— Можно сесть?

— Места много.

Мира опустилась на камень рядом. Сначала молчали.

— Ты чего не спишь? — спросил Келлен.

— Страшно.

— Чего?

Мира помолчала.

— В саду я перестала рисовать. Забыла, как держать кисть. Ремер сказал, что мой дар превратился в кристаллы. Моя душа стала красивой, чистой. Но я больше не могла творить.

Она замолчала.

— Я боюсь, что дар не вернётся. Что мои картины были единственным, что во мне было настоящим. И теперь этого нет.

Келлен не ответил сразу. Он продолжал вертеть камешек.

— А если вернётся? — спросил он наконец.
— Не знаю. Наверное, я буду бояться уже другого. Что не смогу так, как раньше.
— А это важно?
— Что?
— Быть как раньше. Ты же не та, что была до сада.

Мира посмотрела на него.
— Ты прав. Я не та. Но может, это и не нужно.
— Может быть.

— Я тоже боюсь, — сказал он наконец.

— Чего?

— Что сорвусь. Что однажды проснусь и пойму — пустота вернулась.

Он посмотрел на свои руки.

— Я убивал людей. Не врагов. Тех, кто не успел убежать. Я делал это без злости, без страха — просто выполнял приказы. Потому что внутри меня не было ничего, что могло бы сказать «нет».

— А теперь есть? — спросила Мира.

— Не знаю. Кажется, есть. Но я не уверен.

— А ты проверял?
— Как?
— Вспомни то, что чувствовал, когда увидел нас в лагере. Когда понял, что мы пришли за тобой.

Келлен задумался.

— Злость. Сначала злость. Потом… растерянность. А потом тепло. Я не знал, что это, но оно было.
— Это и есть ответ, — сказала Мира. — Пустота не умеет греть.

Мира кивнула.

— В саду я смотрела на свои картины — те, что нарисовала когда-то. Они были в кристаллах. Застывшие, идеальные. Я помнила каждую линию. Но не помнила, что чувствовала, когда рисовала.

Она повернулась к Келлену.

— Ремер сказал: «Твоя боль стала искусством. Теперь она вечна». А я думала: зачем мне вечность, если я не могу чувствовать?

— Ты чувствуешь сейчас?

— Да. — Мира прижала ладонь к груди. — Здесь тяжело. Иногда больно. Но это моё.

Келлен сжал камешек.

— Мой брат подарил мне этот камень, когда мне было двенадцать. Сказал, что он на счастье. Я смеялся.

Он замолчал.

— Потом брат погиб. Камнепад. Я стоял и смотрел, как его засыпает. Не мог пошевелиться. Не мог кричать.

— Ты винишь себя?
— Всегда. Думал, что если бы я не стоял столбом, а побежал… может, успел бы.
— А теперь?
— Теперь понимаю: я не мог. Мне было двенадцать. Я просто испугался.

— После этого я пришёл к Палате. Сказал: «Сделайте меня сильным. Чтобы я никогда больше не боялся». Они выполнили обещание.

— И ты перестал бояться?

— Да. И всё остальное перестал. Я стал идеальным солдатом. Пустым. Но сильным.

Он посмотрел на камешек.

— Я не выбросил его. Даже когда стал пустым — не выбросил. Носил с собой всё время.

— Значит, что-то внутри тебя всегда знало, что пустота — не выход, — сказала Мира.

Мира протянула руку.

— Можно?

Келлен положил камешек на её ладонь. Мира повертела его.

— Красивый.

— Простой.

— Иногда простое — самое ценное.

Она вернула камешек.

— А ты? — спросил Келлен. — Что ты помнишь из того времени — до сада?

Мира закрыла глаза.

— Запахи. Мокрой земли после дождя. Краски. Стук кисти о край банки. И голос матери. Она говорила: «Ты рисуешь не глазами — сердцем. Не бойся, если больно. Значит, живое».

— Она жива?

— Не знаю. Её забрали серые, когда я была маленькой. Я не помню её лица. Только голос.

— А если бы ты могла его вернуть, но забыть всё, что было после? — спросил Келлен.
— Не хочу. То, что было после, сделало меня другой. Не лучше и не хуже. Просто другой.

— Знаешь, — сказала Мира, — в саду я думала, что счастье — это когда ничего не болит. А теперь понимаю: счастье — это когда можешь плакать.

— Я не умею плакать, — сказал Келлен.

— Научишься.

— А если не получится?
— Тогда будешь просто смотреть на тех, кто плачет. Им тоже нужен кто-то, кто просто будет рядом.

— Мне страшно, — повторила она. — Что я не смогу рисовать. Что мои картины — только воспоминания.

— А если сможешь? — спросил Келлен.

— Тогда всё будет хорошо.

— А если нет?

Мира подумала.

— Тогда я найду что-то другое. Или буду просто жить.

— Этого достаточно?

— Должно быть достаточно.

Келлен смотрел на неё.

— Ты изменилась, — сказал он.

— Я стала собой. Не той, кем была до сада. Другой.

— Ты помнишь, кем был до Палаты? — спросила Мира.

— Плохо. Помню, что любил мясной пирог. И что ненавидел лгать. И что у меня был брат.

— Этого достаточно.

— Для чего?

— Чтобы знать, что ты не всегда был пустым.

— Иногда я думаю, что пустота была во мне всегда. Просто я её не замечал. А Палата помогла её увидеть.
— Увидеть — не значит заполнить. Ты сам её заполняешь. Сейчас. Каждый раз, когда выбираешь чувствовать.

— А ты помнишь, кем была до сада?

— Художницей. Дерзкой. Глупой. Я красила волосы в синий. Мать ругалась, а я смеялась.

Мира улыбнулась.

— Теперь я не покрашу волосы. Боюсь, что это будет выглядеть глупо. Но я хочу когда-нибудь попробовать.

— Попробуй, — сказал Келлен.

— Ты думаешь?

— Да. Глупость — это тоже жизнь.