Резонанс Распавшихся Душ

Глава 20: Осколки

Прошло несколько недель после того, как Альва пыталась проникнуть в сознание Каина.

Она не пошла за ними сразу после Вердигриса. Сначала пряталась в руинах, потом брела наугад, теряя направление. Пустыня затягивала, и только когда кончилась вода, она поняла: надо выбирать — умереть или идти в Шов.

Пустыня не спрашивала, кто ты. Она просто принимала.

Альва шла уже много дней. Она потеряла счёт времени. Ноги болели, сапоги протёрлись. Она не знала, куда идти. На север? Там Палата развалилась. На юг? Там Шов, место, где прячутся те, кто не дал себя стереть.

Она не была готова идти туда.

Я не готова, — подумала она. — Но другого пути нет.

Воды почти не осталось. Альва припадала к фляге раз в несколько часов. Не потому что берегла — потому что не хотела чувствовать жажду. Жажда напоминала, что она жива.

Жива ли? — спросила она себя. — Или просто существую?

На четвёртый день она увидела дым. Не ровный — клубами, чёрный. Горело что-то большое.

Она пошла на дым.

Караван разбили недавно. Альва поняла по следам — телеги, ящеры, люди. Следы вели на юг, туда, где Шов. Но сами люди не ушли.

Они лежали в песке. Мужчины, женщины, дети. Альва насчитала двадцать три тела. Караван шёл с севера. Беженцы, которые не успели.

Не успели, — повторила она про себя. — Как и многие.

Альва опустилась на колени рядом с женщиной. Та лежала на боку, прижимая к груди узелок. В руке — письмо. Альва взяла его. Бумага пожелтела, чернила расплылись.

«Дорогая мама. Если ты получишь это письмо — значит, я не дошёл. Не ищи меня. Я ушёл на юг, в Шов. Говорят, там не стирают память. Говорят, там можно остаться собой. Я хочу попробовать. Прости, что не сказал до свидания. Люблю тебя. Твой сын, Тобиас.»

Тобиас, — прочитала Альва снова. Имя было чужим, но боль — знакомой. Ещё один сын, не дошедший до Шва. Ещё одна мать, не дождавшаяся.
Она положила письмо обратно, встала.

Вокруг — пустыня. Тишина.

Она смотрела на юг. Там, где Шов. Там, куда не дошли эти люди.

А я дойду, — сказала она себе. — Или умру по дороге.

Альва села на камень. Воды почти не осталось. Она не пила. Смотрела на закат.

Вспоминала. Раньше — до Палаты, до Ремера, до тишины — она была другой. Она помнила это смутно, как сон. Мать. Подругу, которая держала её за руку.

«Не бойся, — говорила та. — Это просто боль. Она не твоя. Она пройдёт».

Но боль не проходила. Она накапливалась. Альва слышала всех. Не могла закрыться.

Ремер сказал: «Я могу сделать так, что ты перестанешь слышать. Тишина — это дар».

Она согласилась. Легла на стол. Закрыла глаза.

Ремер стоял над ней. В белом халате, с аккуратной бородкой. Голос мягкий, успокаивающий.

«Расслабься. Это не больно. Просто перестань чувствовать».

Я перестала, — вспомнила Альва. — И стала пустой.

Альва почувствовала холод. Потом ничего.

И стало тихо. Сначала она думала — это счастье. Никаких чужих голосов. Только её мысли. Потом мысли кончились. Осталась пустота. Холодная, ровная.

Альва открыла глаза. Закат погас. Она посмотрела на свои руки. Белые линии не светились.

Мёртвые, — подумала она. — Как и я.

Но она не умерла. Она сидела на камне, дышала, смотрела на звёзды. Значит, что-то осталось.

Если бы я могла сейчас почувствовать чужую боль — хотя бы на секунду — я бы знала, что я жива.

Она просидела всю ночь. Думала о письме, о женщине с узелком, о Микаэле.

Он верил в Шов. А я? Во что я верю?

На рассвете Альва встала. Воды не осталось. Бросила флягу в песок. Пошла на юг.

На второй день пути она увидела ящерицу. Та лежала на боку, тяжело дышала, бок был разодран. Видимо, на неё напала птица.

Альва остановилась. Смотрела на ящерицу.

Могу ли я помочь?

Она протянула руку, сосредоточилась. Ничего. Дар молчал. Ящерица смотрела на неё чёрным глазом, потом закрыла его и перестала дышать.

Ничего, — подумала Альва. — Даже этого я не могу.

Альва убрала руку.

Бесполезная. Как всегда.

Она пошла дальше.

На пятый день она встретила человека. Он лежал у дороги, привалившись к камню. Губы потрескались, глаза закрыты. Рядом — пустая фляга.

Альва опустилась на колени.

— Эй.

Человек открыл глаза.

— Вода… — прошептал он.

— Нет. — Альва покачала головой. — У меня тоже нет.

Ничего не изменилось, — подумала она. — Я не могу даже воды дать.

Он закрыл глаза.

— Куда шёл? — спросила Альва.

— В Шов… слышал… там не стирают…

— Не стирают, — сказала Альва. — Я тоже туда иду.

— Не дойду, — прошептал он.

Знаю, — подумала Альва. — Но не могу тебя взять.

Альва села рядом. Смотрела на закат. Человек дышал всё реже. Потом затих.

Сколько таких? — спросила она себя. — Сколько не дойдут?

Альва сидела с ним до темноты. Потом встала и пошла дальше.

Через несколько дней она нашла ещё один караван. Люди сидели у костра. Альва не подходила. Смотрела издалека. Беженцы с севера.

Среди них была девочка лет десяти. Сидела в стороне, прижимая к себе куклу. Её глаза были пустыми — от усталости.

Как у меня когда-то, — подумала Альва. — Как у всех, кого я забирала.

Альва смотрела на неё и видела себя. Девочка подняла голову. Посмотрела прямо на Альву. Не испугалась.

Почему? — удивилась Альва. — Я же та, кто забирает.

Альва отвернулась и пошла дальше.

Она шла ещё неделю. Песок, камни, редкие кусты полыни. Не ела несколько дней. Желудок сводило.

Может, это конец? — думала она. — Может, здесь и умру.

На одном из привалов села на камень, закрыла глаза. Думала, что умрёт. Ждала. Но смерть не пришла.

Вместо смерти пришёл сон. Ей снилась та девочка. Она сидела у костра и ела суп. Рядом — женщина, которая гладила её по голове и улыбалась.