Ри

Пролог

Все кажется ничтожно маленьким, если смотреть свысока. Люди-муравьи, дома, деревья — декорации для детского спектакля. Кто-то готовил их, разукрашивал картон ночи напролет, позабыв о времени. И теперь все это здесь, на улицах города, покрытое пылью, серостью и налетом токсичной столицы.

Я смотрю на все это день за днем, сидя на крыше, куда мне вход воспрещен по идее, и уже не удивляюсь, что картина в принципе всегда одна и та же. Мир застыл на месте. Или нет? Скорее, он застрял во временной петле, и теперь мы вынуждены проживать один и тот же день, даже не замечая того, что часы раз за разом отматываются назад.

Я точка. Маленькая черная точка на полотне Вселенной. Я так яростно хотела быть чем-то большим, но по итогу чуть не стерла даже эту крупицу своей истории. Все мы здесь полустертые, кривые, искаженные точки. И чем-то большим уже нам не стать.

Я замечаю санитаров внизу и быстро ухожу с края крыши, чтобы меня не заметили. Если поймают — моя смотровая площадка будет навсегда закрыта, и тогда я окончательно свихнусь. Хотя… куда дальше?

Перепрыгиваю через перила, спускаюсь по лестнице и оказываюсь на земле. Теперь я вместе со всеми. Теперь я тоже нечто ничтожное и маленькое для кого-то, кто смотрит сверху. Жаль, я не могу оставаться на крыше вечно. Там я чувствую себя лучше. Возможно, стоило предложить моему врачу метод высотной терапии? Стоит запатентовать: «Высотные здания или как лечить шизофрению по методу Ринаты Фишер». Звучит неплохо, хотя и бред полный. Лучше молчать, а то выпишут еще пару таблеток, и тогда я окончательно буду состоять из пилюль.

— Раз, два, три, пять. Котик хочет погулять, — насвистывала я, гордо шагая по зеленой траве среди конченных психов. — Шесть, семь, восемь, десять. Он поет все больше песен. Раз, два, пять, шесть. Ты не думай в это лезть. Три, семь, восемь, девять…

— Перегрелась что ли? — услышала я чей-то тихий голос неподалеку, но проигнорировала его, продолжая насвистывать.

Док говорит, что это полезно. Я должна проговаривать то, что у меня в голове, чем я постоянно и занимаюсь. Мне запретили рисовать, но говорить мне запретить не могут. Мне сказали, я рисую страшные вещи, от которых людям становится жутко. Не понимаю, как мои видения могут кого-то пугать, если они даже меня не страшат.

Прогулка окончилась быстрее, чем я ожидала. Или я просто слишком долго пряталась на крыше?

— Рината, тебя ждет твой доктор у себя в кабинете, — не знаю, зачем медсестра сообщила мне эту информацию, ведь меня никто и никогда не спрашивает, хочу ли я встречаться с Наталией. Меня, как и сейчас, просто берут под руки и буквально волокут в ее кабинет. Сообщить — чистая формальность. Будто я все еще член общества, у которого есть права. На самом же деле все мы здесь уже расходный материал, с которым не считаются.

За мной закрылась тяжелая белая железная дверь. Неприятный запах медикаментов, который пытаются перебить освежителем воздуха, стоящим на шкафу, тут же врезался мне в нос. Ненавижу этот коктейль, слишком часто его употребляю.

Натали сидела за своим столом и делала вид, что что-то внимательно рассматривает. Почему делала вид? Я вижу, как стучат ее ногти по краешку стола, как двигаются пальцы на освобожденных от каблуков ногах — она часто разувается на своем рабочем месте — как бегают ее глаза по листам бумаги, а не концентрируются на чем-то важном. Вот почему делает вид. Плохая актерская игра, как и у всех здесь. Мы не очень справляемся с ролью больных, а врачам уже давно пора вручить «Золотую малину».

Не дожидаясь приглашения, я прошла вглубь кабинета и села в мягкое кресло. Рядом стояла кушетка, но я никогда ее не занимаю. Мне нравится быть с Натали на равных. Не люблю быть уязвимой, и она это ценит, хоть раз за разом на сеансах пытается меня прогнуть и все-таки положить на лопатки. Что ж, за год вмятина в этом кресле приобрела шикарную форму моей задницы.

Я рада, что год назад попала именно к Натали. Видела я кабинеты других врачей — тот еще кошмар из фильмов ужасов. Моя соседка по палате Елена однажды рассказывала мне, что, когда легла на кушетку у своего врача, краем глаза заметила на бортиках следы запекшейся крови. Хотя ей диагностировали паранойю, так что верить всем ее словам не стоит. У Натали же кабинет маленький, но светлый и уютный. Голубые стены в мелкий цветочек, растения на подоконнике, вечно-открытая форточка для подачи свежего воздуха и, конечно, целая коллекция фоторамок, в которых даже нет реальных фотографий. Она просто покупает понравившиеся рамки и ставит их на комод, не вынимая пробное изображение, которое помещают под стекло изготовители. Странно, конечно, но это даже как-то успокаивает. Чувствуешь, будто не ты один со сдвигами в мозгу на сеансе.

— Ты знаешь, почему ты тут, Ри? — подала голос доктор, и я на миг замерла от ее слов. Каждую нашу встречу она называет меня этим… именем. Я много раз просила этого не делать, но она специально провоцирует меня, будто надеясь вытащить новую грязь из-под моего гниющего изнутри тела.

— Потому что у меня… Как ты там говорила? Ах да! Шизофрения, — я сложила руки на груди и громко цокнула, чтобы привлечь к себе внимание, но женщина продолжала читать свои бумаги. — Прошу прощения, параноидная шизофрения, верно? — я говорила слишком громко и чересчур наигранно. Этому когда-то меня научил один из призраков прошлого.

— Мне кое-что привезли твои родители вчера, Рината, — женщина, наконец, посмотрела на меня, тяжело вздохнула и подняла вверх толстую, грязную, изодранную тетрадь. — Я думала, мы честны друг с другом.

Теперь мой взгляд был прикован только к предмету в ее руке. Я узнала эту тетрадь сразу же, потому что сложно забыть то, что находилось при тебе долгие годы жизни. Я даже помню, откуда на обложке жирный след от пальцев. Я тогда не ела весь день, поэтому писала поздно ночью, поедая наггетсы из «Макдональдса». Но вот откуда у меня появилась эта злополучная тетрадь — наотрез не помню, и даже гипнозы Натали не помогают.