Ритуал свидетеля

Глава 6. Видения

Бессонница стала нормой. Сон приходил урывками, тяжелый, пропитанный кошмарами, из которых я вырывалась с хриплым всхлипом, в холодном поту. И теперь граница между сном и явью начала стираться. Страх перестал быть эмоцией — он стал средой обитания, густым, липким сиропом, в котором мы медленно двигались.
Началось это днем. Я мыла посуду на кухне, глядя в окно на яблоню. Солнечный свет был ярким, почти жестоким. И вдруг мир за окном подернулся. Как будто кто-то провел по реальности грязной, мокрой тряпкой. Краски поплыли, спутались. Яблоня наклонилась под неестественным углом, а ее ствол стал темно-багровым, сочащимся.
Я отшатнулась от раковины, и в этот момент меня накрыло.
Звуки кухни — тиканье часов, гул холодильника — исчезли, заглушенные нарастающим гулом, как от взлетающего самолета. Воздух стал плотным, им невозможно было дышать. А потом я увидела.
Это не было наваждением перед глазами. Это была полная, абсолютная подмена. Кухня растворилась, испарилась. Я стояла в другом помещении. Низком, каменном, без окон. Воздух был спертым, пахнущим псиной, потом и медной монетой — знакомым теперь запахом крови. Горели факелы, вбитые в стены, и их неровный, пляшущий свет отбрасывал на сырые камни гигантские, пульсирующие тени.
В центре комнаты стоял мужчина. Он был одет в грубую, домотканую рубаху и портки, заправленные в сапоги. Лица я не видела — его голова была повернута в сторону. Но я видела шею. Толстую, жилистую, покрытую щетиной и грязью.
И я видела топор.
Он сверкнул в свете факелов — огромный, тяжелый, с широким, тускло блестящим лезвием. Рука, державшая его (рука другого человека, невидимого), занеслась. Все произошло в абсолютной, звенящей тишине. Не было крика, не было звука удара.
Было действие.
Топор вошел в шею не как в мясо, а как в мягкое, податливое дерево. Раздался глухой, влажный ЧВЫРК, от которого сжалось все внутри. Легкий хруст. И голова поехала. Не упала, а именно поехала в сторону, опрокидываясь, отделяясь от плеч. На миг она задержалась, удерживаемая позвоночником и клочьями плоти, а потом вся эта конструкция рухнула.
И хлынула кровь.
Это не была струйка, не была струей. Это был взрыв. Фонтан алой, почти черной в полусвете, жидкости, бьющей из артерий под чудовищным давлением. Он ударил в потолок, зашлепал по камням, залил пол мгновенно расползающимся, горячим лужем. Кровь брызгала на стены широкими, веерными мазками, как будто невидимый художник в безумии размахивал кистью. Она капала с потолка тяжелыми, горячими каплями. Воздух мгновенно наполнился ее медным, удушающим сладковато-соленым запахом, смешанным с запахом открытых внутренностей.
Голова упала в эту лужу с мягким плюхом и покатилась. Она сделала полтора оборота и остановилась, глядя на меня. Лицо было бородатое, обезображенное гримасой не столько ужаса, сколько крайнего удивления. Глаза, широко раскрытые, смотрели прямо на меня. Они были живыми. Они видели меня. И в них читался немой вопрос: «За что?»
А тело… Тело, лишенное головы, не упало сразу. Оно сделало два неуверенных, пьяных шага, из обрубка шеи хлестала все та же алая кудель. Пальцы судорожно сжимались и разжимались. Потом колени подкосились, и оно рухнуло вперед, прямо в лужу собственной крови, с глухим, отвратительным всплеском.
Видение начало таять, как фотография в кислоте. Но не исчезло полностью. Оно наложилось на кухню. Я снова увидела свою раковину, стол, холодильник, но сквозь них, как через прозрачный кальковый слой, проступала каменная кладка, пятна крови на ней, и по моему чистому линолеуму медленно растекалось багровое пятно, которого физически не было, но которое я чувствовала кожей — его липкую, теплую влагу.
Мир сжался до размеров жуткого кадра, втиснутого в зрачки. Ощущение теплой, липкой жидкости на ладонях было настолько абсолютным, настолько телесным, что оно перекрыло все остальные чувства. Это была не просто влага. Это была плотность. Тяжелая, медленно стекающая по линиям ладони, наполняющая каждую бороздку, каждый завиток отпечатка пальца.
Я оторвала руки от лица — движение было медленным, пьяным, будто конечности налились свинцом. И увидела красное.
Это не был цвет. Это была субстанция. Густая, маслянистая, почти черная в полумраке кухни, но с неоспоримым, зловещим алым подтоном там, где на нее падал свет из окна. Она покрывала кожу сплошной пленкой, затекала под ногти, заполняя пространство между кожей и кератином темными, зернистыми комочками — запекшимися сгустками. На ладонях она лежала пузырящимися лужицами, и я чувствовала, как ее тепло — липкое, живое, отвратительное тепло только что излитой жизни — медленно просачивается сквозь кожу, впитывается в поры, пытается проникнуть внутрь.
Запах ударил в нос вторым, не менее мощным шоком. Сначала — просто медно-сладкая волна, знакомая по порезам и ссадинам. Но тут же к ней присоединились другие ноты, от которых горло сомкнулось в судорожном спазме. Запах желчи — горький, едкий, разъедающий слизистую. Запах открытых внутренностей — сладковато-гнилостный, как испорченное мясо, смешанное с запахом ферментов и полупереваренной пищи. И под всем этим — влажный, затхлый дух сырой земли и ржавого железа, тот самый, что жил в подвале, но теперь концентрированный в миллион раз.
Мой желудок, уже и без того пустой и скрученный в тугой узел от ужаса, взметнулся к горлу. Рвотные спазмы прокатились волной от диафрагмы к челюсти, болезненные и сухие, не находящие выхода. Я сглотнула комок едкой слюны, и на языке остался вкус — тот же самый, металлический и сладкий. Вкус крови. Мой разум отчаянно вопил, что это невозможно, что это галлюцинация, но вкусовые рецепторы, обманутые до жути убедительно, посылали в мозг панические сигналы: «Отравление! Заражение!»
И тогда из моего горла вырвался звук. Он не был похож на мой голос. Это был хриплый, сорванный на самом корне стон, выдавленный не легкими, а всем телом, сжатым в тисках немыслимого кошмара. Звук загнанного зверя, которому перерезают горло. В нем не было ничего человеческого — только чистая, животная реакция на нарушение всех законов реальности.
Этот стон, казалось, стал физической силой. Он дрогнул в густом, пропитанном запахом крови воздухе и разорвал его.
Каменные стены с подтеками, лужа на полу, туман из брызг — все это поплыло, заколебалось, как изображение на экране под воздействием мощного магнита. Краски спутались, формы растворились. Я зажмурилась от головокружения, и когда снова открыла глаза, передо мной была моя кухня.
Чистая. Нормальная. Стол, холодильник, раковина с немытой чашкой.
Я судорожно перевела взгляд на руки.
Они были чистыми. Бледными, немного дрожащими, с обкусанными ногтями — но мои руки. Никакой крови. Никаких сгустков. Кожа была сухой, даже немного стянутой от холода.
Но ощущение… Ощущение осталось. Фантомное, но яростное. Я все еще чувствовала липкую влагу между пальцами, тяжесть на ладонях. Мозг отказывался принимать информацию от глаз, настаивая на правдивости тактильного кошмара, который только что пережило тело.
И запах. Боже, запах…
Он не исчез. Он остался висеть в комнате, как тяжелый, невидимый занавес. Медный, сладкий, тошнотворный. Я видела, как мама, вошедшая в кухню на мой крик, невольно сморщила нос, ее взгляд метнулся к плите, к мусорному ведру — она искала источник. Но его не было. Запах был бесплотным, всепроникающим, исходящим не из какой-то точки, а из самого воздуха, будто кухню на несколько минут погрузили в атмосферу бойни, а потом вынули, оставив после себя только «аромат».
Я стояла, прислонившись к стене, обнимая себя за плечи, тщетно пытаясь согреться. Дрожь была такой сильной, что зубы выбивали дробь. Перед глазами все еще стояло то искаженное лицо, та лужа, те брызги на стенах. Они были реальнее, чем мир вокруг. И самое ужасное было понимание:
Это не было галлюцинацией в обычном смысле. Это было передачей. Кто-то или что-то не просто показало мне картинку. Оно заставило мои рецепторы ощутить вкус, мою кожу — почувствовать консистенцию, мои легкие — вдохнуть запах. Это был насильственный, интимный акт вторжения, проникновения в самые базовые, животные уровни восприятия.
И пока я стояла, давясь остатками призрачного вкуса крови и вдыхая непроходящий запах смерти, я понимала, что граница между «видеть» и «испытывать» стерта. Следующий раз оно может заставить меня почувствовать не запах, а боль... Не чужую. Свою. Или заставит мои руки ощутить не мокрую кровь, а скользкую поверхность внутренностей.
Кошмар перестал быть спектаклем. Он стал интерактивным. И я только что получила бесплатный, ужасающий образец того, на что способен режиссер этого ада.
Мна обняла меня, прижала к себе, бормоча утешения, которые не могли утешить. Потом дала валерьянки, заставила выпить.
Я думала, это конец. Пик. Но это была только первая волна.
Второе видение пришло ночью. Я лежала, уставившись в потолок, боясь закрыть глаза. И вдруг на белой поверхности штукатурки проступило пятно. Сначала как сырость, потом оно обрело цвет — темно-коричневый, ржавый. Оно росло, расползалось, и в его центре стала проявляться… форма. Человеческая фигура. Женская.
Я не могла пошевелиться, отвести взгляд. Пятно стало объемным, и я снова была там. В той же каменной кладовой или в похожей. Теперь женщина. Она была прижата к стене, но не просто стояла. Она была приколота. Большими, черными, кованными гвоздями, пробившими ее ладони и ступни. Она была жива. Ее рот был открыт в беззвучном крике, глаза выпучены от нечеловеческой боли и ужаса.
А потом палач (его снова не было видно) подошел сбоку. В его руке был не топор, а что-то вроде тупого крюка или большого ножа. Он вонзил его ей в живот, чуть ниже груди, и повел вниз.
Звук рвущейся плоти был отвратительным, мокрым, хлюпающим. Разрез раскрылся, как ужасная, кривая улыбка. И из него, с тихим шелестящим шуршанием, вывалились кишки. Не аккуратно, не как в анатомическом атласе. Густым, сине-багровым, дымящимся от внутреннего жара клубком. Они сползли по ее телу, тяжелые, пульсирующие, и повисли почти до самого пола, колышась, как живой, мерзкий плод.
Запах теперь был другим — не просто крови. Запах фекалий, желчи, переваренной пищи и смерти. Сладковато-гнилостный, в тысячу раз сильнее того, что шел от подвала. Я задыхалась.
И тут ее рука — та, что была прибита чуть выше, левая — с нечеловеческим усилием, с хрустом рвущихся сухожилий, оторвалась от гвоздя. Не вся, а лишь кисть. Она упала на пол с мягким, но отчетливым шлепком. Пальцы на ней судорожно сжались, поскребли по камню, оставляя кровавые штрихи, и замерли.
Женщина была еще жива. Ее взгляд, полный невыразимых мук, медленно пополз с собственных израненных кишок… и остановился на мне. В нем не было вопроса. Было лишь знание. Знание о боли, которая никогда не кончится. И проклятие. Проклятие всему роду, всему месту, всем, кто будет это видеть.
Потолок снова стал белым. Я лежала, и меня трясло мелкой, неудержимой дрожью, как в лихорадке. Во рту был вкус крови и желчи. Я была уверена, что сейчас сойду с ума. Потому что это точно было не воображение. Это было показывание. Кто-то или что-то делилось со мной своей смертью. Самой своей плотью, своей агонией, своей кровью, литрами пролитой крови, которая теперь, казалось, навсегда осталась на сетчатке моих глаз, окрашивая мир в багровые полутона.
Наутро я не смогла есть. Вид яичницы вызвал новый приступ тошноты — желтки были слишком похожи на вытекшие глаза. Красный борщ в тарелке мамы казался пародией, кощунством. Я пила только воду, и та казалась мне густой и теплой.
И я поняла самое страшное. Это не были случайные образы. Это были истории. Смерти, которые действительно произошли. Здесь. На этом месте. Их боль, их ужас, их кровь впиталась в землю, в камни фундамента, и теперь, когда грань истончилась, они выплескивались наружу. И выбрали меня своим свидетелем. Проводником.
Мир вокруг больше не был надежным. Любая поверхность — стена, потолок, даже гладь воды в стакане — могла в любую секунду стать экраном для показа очередного акта немыслимой жестокости. Я ходила по дому, ощущая под ногами не пол, а спрессованные слои страданий. Воздух, который я вдыхала, был наполнен эхом давно утихших криков.
Я стала свидетелем. И свидетельство это было написано кровью, кишками и бесконечным, леденящим душу ужасом. И я знала — увиденное мной было лишь началом каталога. Коллекция смертей, хранимая этим местом, была обширной. И каждая новая «серия» будет хуже предыдущей. Потому что боль, как и страх, имеет свойство накапливаться.