Ритуал свидетеля

Глава 7. Видение

Бессонница стала нормой. Сон приходил урывками, тяжелый, пропитанный кошмарами, из которых я вырывалась с хриплым всхлипом, в холодном поту. И теперь граница между сном и явью начала стираться. Страх перестал быть эмоцией — он стал средой обитания, густым, липким сиропом, в котором мы медленно двигались.

Началось это днем. Я мыла посуду на кухне, глядя в окно на яблоню. Солнечный свет был ярким, почти жестоким. И вдруг мир за окном подернулся. Как будто кто-то провел по реальности грязной, мокрой тряпкой. Краски поплыли, спутались. Яблоня наклонилась под неестественным углом, а ее ствол стал темно-багровым, сочащимся.

Я отшатнулась от раковины, и в этот момент меня накрыло.

Звуки кухни — тиканье часов, гул холодильника — исчезли, заглушенные нарастающим гулом, как от взлетающего самолета. Воздух стал плотным, им невозможно было дышать. А потом я увидела.

Это не было наваждением перед глазами. Это была полная, абсолютная подмена. Кухня растворилась, испарилась. Я стояла в другом помещении. Низком, каменном, без окон. Воздух был спертым, пахнущим псиной, потом и медной монетой — знакомым теперь запахом крови. Горели факелы, вбитые в стены, и их неровный, пляшущий свет отбрасывал на сырые камни гигантские, пульсирующие тени.

В центре комнаты стоял мужчина. Он был одет в грубую, домотканую рубаху и портки, заправленные в сапоги. Лица я не видела — его голова была повернута в сторону. Но я видела шею. Толстую, жилистую, покрытую щетиной и грязью.

И я видела топор.

Он сверкнул в свете факелов — огромный, тяжелый, с широким, тускло блестящим лезвием. Рука, державшая его (рука другого человека, невидимого), занеслась. Все произошло в абсолютной, звенящей тишине. Не было крика, не было звука удара.

Было действие.

Топор вошел в шею не как в мясо, а как в мягкое, податливое дерево. Раздался глухой, влажный ЧВЫРК, от которого сжалось все внутри. Легкий хруст. И голова поехала. Не упала, а именно поехала в сторону, опрокидываясь, отделяясь от плеч. На миг она задержалась, удерживаемая позвоночником и клочьями плоти, а потом вся эта конструкция рухнула.

И хлынула кровь.

Это не была струйка, не была струей. Это был взрыв. Фонтан алой, почти черной в полусвете, жидкости, бьющей из артерий под чудовищным давлением. Он ударил в потолок, зашлепал по камням, залил пол мгновенно расползающимся, горячим лужем. Кровь брызгала на стены широкими, веерными мазками, как будто невидимый художник в безумии размахивал кистью. Она капала с потолка тяжелыми, горячими каплями. Воздух мгновенно наполнился ее медным, удушающим сладковато-соленым запахом, смешанным с запахом открытых внутренностей.

Голова упала в эту лужу с мягким плюхом и покатилась. Она сделала полтора оборота и остановилась, глядя на меня. Лицо было бородатое, обезображенное гримасой не столько ужаса, сколько крайнего удивления. Глаза, широко раскрытые, смотрели прямо на меня. Они были живыми. Они видели меня. И в них читался немой вопрос: «За что?»

А тело… Тело, лишенное головы, не упало сразу. Оно сделало два неуверенных, пьяных шага, из обрубка шеи хлестала все та же алая кудель. Пальцы судорожно сжимались и разжимались. Потом колени подкосились, и оно рухнуло вперед, прямо в лужу собственной крови, с глухим, отвратительным всплеском.

Видение начало таять, как фотография в кислоте. Но не исчезло полностью. Оно наложилось на кухню. Я снова увидела свою раковину, стол, холодильник, но сквозь них, как через прозрачный кальковый слой, проступала каменная кладка, пятна крови на ней, и по моему чистому линолеуму медленно растекалось багровое пятно, которого физически не было, но которое я чувствовала кожей — его липкую, теплую влагу.

Мир сжался до размеров жуткого кадра, втиснутого в зрачки. Ощущение теплой, липкой жидкости на ладонях было настолько абсолютным, настолько телесным, что оно перекрыло все остальные чувства. Это была не просто влага. Это была плотность. Тяжелая, медленно стекающая по линиям ладони, наполняющая каждую бороздку, каждый завиток отпечатка пальца.

Я оторвала руки от лица — движение было медленным, пьяным, будто конечности налились свинцом. И увидела красное.

Это не был цвет. Это была субстанция. Густая, маслянистая, почти черная в полумраке кухни, но с неоспоримым, зловещим алым подтоном там, где на нее падал свет из окна. Она покрывала кожу сплошной пленкой, затекала под ногти, заполняя пространство между кожей и кератином темными, зернистыми комочками — запекшимися сгустками. На ладонях она лежала пузырящимися лужицами, и я чувствовала, как ее тепло — липкое, живое, отвратительное тепло только что излитой жизни — медленно просачивается сквозь кожу, впитывается в поры, пытается проникнуть внутрь.

Запах ударил в нос вторым, не менее мощным шоком. Сначала — просто медно-сладкая волна, знакомая по порезам и ссадинам. Но тут же к ней присоединились другие ноты, от которых горло сомкнулось в судорожном спазме. Запах желчи — горький, едкий, разъедающий слизистую. Запах открытых внутренностей — сладковато-гнилостный, как испорченное мясо, смешанное с запахом ферментов и полупереваренной пищи. И под всем этим — влажный, затхлый дух сырой земли и ржавого железа, тот самый, что жил в подвале, но теперь концентрированный в миллион раз.

Мой желудок, уже и без того пустой и скрученный в тугой узел от ужаса, взметнулся к горлу. Рвотные спазмы прокатились волной от диафрагмы к челюсти, болезненные и сухие, не находящие выхода. Я сглотнула комок едкой слюны, и на языке остался вкус — тот же самый, металлический и сладкий. Вкус крови. Мой разум отчаянно вопил, что это невозможно, что это галлюцинация, но вкусовые рецепторы, обманутые до жути убедительно, посылали в мозг панические сигналы: «Отравление! Заражение!»