Ритуал свидетеля

Глава 8. Надежда в рясе

После видений мир стал прозрачным и хрупким, как тонкий лед над черной водой. Я существовала в состоянии постоянной внутренней дрожи, вздрагивая от каждого скрипа половиц, отбрасывая взгляд от теней, которые казались теперь слишком густыми, слишком живыми. Кровавые образы не уходили — они запечатались под веками, и стоило мне закрыть глаза, как багровый туман снова начинал клубиться, рождая очертания отрубленной головы, свисающих кишок, выпученных глаз.

Мама ходила за мной по пятам, с лицом, высеченным из серого камня. Она не спрашивала больше, что я вижу. Понимала по моим внезапным побледнениям, по спазмам в горле, по тому, как я избегала смотреть на острые предметы на кухне. Она пыталась кормить меня пресной кашей на воде, но даже ее консистенция вызывала мучительные ассоциации. Я теряла вес, и кожа на лице натянулась, обнажив скулы, сделала глаза огромными, пустыми колодцами.

Именно в таком состоянии нас застал вернувшийся Андрей. Он приехал не один. Рядом с ним вышел из потрепанной иномарки мужчина лет пятидесяти, в простой темной одежде, но с неоспоримым отпечатком какого-то спокойного, внутреннего достоинства на лице. Это был отец Артемий, местный священник из церкви в соседнем селе. У него была мягкая, чуть усталая улыбка, короткая седеющая бородка и глаза невероятно ясного, светло-серого цвета. Они смотрели не насквозь, а как-то объемно, видя не только тебя, но и пространство вокруг, воздух, которым ты дышишь.

— Батюшка, — тихо сказала мама на пороге, и в ее голосе прозвучала такая надежда, такая уязвимость, что мое сердце сжалось.
— Мир вам, — поклонился он, неглубоко, но с естественной благожелательностью. — Андрей Васильевич кое-что рассказал. Позвольте взглянуть.

Мы провели его в дом. Отец Артемий не спешил, не суетился. Он как будто прислушивался не к нам, а к самому дому. Его взгляд скользнул по порогу, где соль была смята, задержался на углах комнат, на потолке. Он ничего не спрашивал первые несколько минут, просто стоял посреди гостиной, опустив голову, сложив руки на животе. Лицо его было сосредоточено, но не напряжено.

— Холодно у вас, — наконец сказал он, и это было не вопрос о температуре.
— Да, — выдохнула мама. — Всегда холодно теперь. Особенно ночью.
— И пахнет, — добавил Андрей, нервно теребя ключи. — Землей. И… кровью, мне кажется.
Я молчала, просто смотрела на священника, впитывая его спокойствие, как губка. Он казался островком в бушующем, зараженном море.

— Расскажите, — попросил он, и мы рассказали. Всё, по очереди. Я — о голосе в подвале, о требованиях могилы отца. Мама — о ночных ударах, разбитой посуде и ботинке. Андрей — о рассыпавшейся двери, о дыхании за ней. Я снова заставила себя рассказать о видениях. Говорила отрывисто, с паузами, стараясь не вдаваться в самые чудовищные подробности, но он, кажется, понял всё и без слов. Его лицо не выражало ни ужаса, ни недоверия. Оно становилось всё более серьезным, печальным.

Когда мы закончили, он долго молчал.
— Подвал, — сказал он наконец. — Надо посмотреть туда.
Андрей побледнел, но кивнул.

Мы вышли на улицу. День был пасмурным, небо низким и серым, что только усиливало гнетущую атмосферу. Подвал зиял черным провалом. Отец Артемий остановился перед ним, достал из-под одежды простой латунный крест на цепочке и, держа его в руке, перекрестил вход. Потом решительно шагнул внутрь. Мы последовали за ним, сбившись в кучку у самого входа.

Он зажег большой фонарь, который принес с собой. Луч света, в отличие от нашего дрожащего, был твердым и уверенным. Он медленно прошелся по помещению, осматривая стены, пол, сводчатый потолок. Его взгляд задержался на том самом арочном проходе в кладовку. Он подошел к нему, но не зашел внутрь, только осветил фонарем.

— Здесь, — просто сказал он. — Здесь средоточие.
Он повернулся к нам.
— То, что вы описываете… это не просто «злой дух» в бытовом понимании. Это не призрак обиженного покойника. То, что связано с этим местом, гораздо старше и… глубже. Оно вросло в землю. Оно кормилось болью и смертью, которые здесь происходили, и стало частью самой почвы, самих камней. Ваши видения — не галлюцинации. Это память места. Кровавая, неотпущенная память.

— Что же это? — спросила мама, ее голос дрогнул.
— Место скверны, — ответил отец Артемий. — Возможно, здесь было капище в древности, место темных обрядов. Или просто лоно, куда столетиями сбрасывали грех — убийства, самоубийства, насилие. Грех, нераскаянный, неочищенный, накапливается, как яд. Он ищет выхода. И находит его в таких вот прорывах. Оно требует могилу вашего отца… — он посмотрел на меня, и в его взгляде была глубокая жалость. — Не потому, что связано с ним лично. А потому, что смерть, любая смерть, особенно недавняя, кровная для вас — это мост. Особенно смерть такого человека…. В общем… важен якорь, за который можно зацепиться, чтобы прочнее утвердиться в мире живых.

Меня бросило в жар от этих слов. Мой отец, его могила… использовались как инструмент, как дверной косяк для этой… скверны.

— Можно ли его изгнать? — спросил Андрей, и в его голосе звучала отчаянная надежда.
— Очистить, — поправил отец Артемий. — Не изгнать в никуда, а очистить, освятить это место, разорвать связь. Это долгий и трудный процесс. Но попытаться можно.

Он объявил, что проведет чин освящения дома и участка. Мама засуетилась, забегала, готовя всё необходимое: чистую скатерть, свечи, воду. Отец Артемий попросил нас удалиться на время обряда, но мы, по обоюдному молчаливому согласию, остались, прижавшись друг к другу в дверях гостиной.