Ритуал свидетеля

Глава 12. Сердце на крыше

Следующие два дня прошли в томительной подготовке. Я собирала «снаряжение»: мощный аккумуляторный фонарь, мамин чугунный утюг (как символ железа и тяжести, который можно было использовать и как оружие), новый пузырек со святой водой, мешочек с солью. Я перечитывала обрывки из дневника и свои записи, пытаясь разгадать ребус: «камень с лицом», «мизинец», «весы». Все это крутилось в голове, не складываясь в картину.

Тем временем, давление в доме снова начало нарастать. Шёпот в стенах вернулся, но теперь это были не угрозы, а настойчивое, назойливое бормотание, в котором угадывались те самые слова: «колодец… ключ… найди…». Казалось, все тени, все голоса теперь объединились в одном порыве — подтолкнуть меня к финальному действию. Но к какому? К освобождению? Или к тому, чтобы я стала последним, недостающим звеном в их цепи?

На второй вечер мама, выглядевшая почти прозрачной от бессонницы, сказала:
— Сегодня ночью будет что-то. Я чувствую в воздухе. Как перед грозой.
Я чувствовала то же самое. Воздух был густым, сладковато-приторным, как перед разложением. Даже сверчки за окном смолкли, уступив место звенящей, угрожающей тишине.

Я легла спать, не раздеваясь, положив фонарь и утюг рядом с кроватью. Сон не шел. Я лежала и смотрела в темноту, слушая, как тикают часы, отсчитывая секунды до неизвестного.

И оно началось не снизу, как всегда. Оно началось сверху.

Сначала это был тихий, царапающий звук. Как будто по шиферу крыши осторожно перетаскивали что-то тяжелое и мягкое. Ш-ш-шурш… пауза. Ш-ш-шурш… Я замерла, вглядываясь в потолок, будто могла через него увидеть.

Звук стал громче, увереннее. Теперь это был не шурш, а скрежет, будто по кровле волочили мешок с камнями. Или… с костями. Скрежет перемежался глухими, мясистыми хлюпами, от которых по спине побежали мурашки.

Я села на кровати. Звук двигался. Он сполз с конька крыши, прошел над гостиной, остановился прямо над моей комнатой. И тогда я услышала голос. Не в голове, а снаружи, приглушенный слоем шифера и досок, но невероятно, животно реальный. Мужской голос, хриплый, полный невыразимых мук и безумия:

«Горячо… всё горит… внутри всё рвется… вытащи… помоги…»

И тут раздался удар. Не такой, как раньше в дверь. Это был тяжелый, сочный, отвратительный ШЛЕПОК, будто что-то большое и мокрое шлепнулось о крышу прямо над моей головой. Потом еще один. И еще. Не ритмично, а хаотично, с той самой мясистой хлюпающей нотой.

Я не выдержала. Я должна была видеть. Я схватила фонарь и, не думая, выскочила из комнаты, прошла кухню и распахнула дверь на улицу.

Ночь была безлунной и черной, как смоль. Воздух ледяной, несмотря на лето. Я включила фонарь и направила луч на крышу.

И увидела.

Оно было не просто на крыше. Оно было размазано по ней.

Сначала луч выхватил темные, мокрые полосы, тянущиеся от конька вниз по скату. Они блестели в свете фонаря черным и багровым. Потом луч скользнул ниже, и я различила органы. Не сюрреалистичные видения, а настоящие, физические, ужасающе знакомые по анатомическим атласам куски плоти.

Там, зацепившись за водосточный желоб, болталась длинная, сине-багровая петля кишки. Она медленно раскачивалась на ветру, сочась темной жидкостью. Чуть выше, на самом шифере, лежало легкое — серо-розовое, испещренное темными прожилками, одно его краешек был оборван, из него сочилась пенистая, розоватая жидкость. Рядом валялась печень — огромная, темно-бордовая, с рваным краем, по которому струилась густая, почти черная кровь. На коньке, нелепо зажатый между двумя листами шифера, как украшение, белел обломок ребра, с клочьями мышц.

Запах ударил в нос, настоящий, осязаемый, в тысячу раз сильнее любых наваждений. Сладковато-медный запах свежей крови, перемешанный с кислым душком желудочного сока, желчи и еще чего-то неописуемо гнилостного — запах вскрытых внутренностей, только что извлеченных из живого тела.

Меня вырвало. Я согнулась пополам, давясь спазмами, но глаза не отводила от этого кошмара. Фонарь трясся в моей руке, луч прыгал по крыше, выхватывая все новые ужасающие детали: темное пятно, похожее на селезенку; что-то длинное и жилистое, возможно, аорта; клочья кожи с щетиной…

И тогда луч упал на самое высокое место крыши, у печной трубы.

Там, на самом гребне, аккуратно, как драгоценный артефакт на алтаре, лежало сердце.

Оно было огромным, размером с два кулака. Мясное, сочное, темно-красное, почти черное в свете фонаря. Из оборванных артерий и вен, торчащих из верхней его части, все еще сочилась и капала вниз по шиферу густая, медленная кровь. Но самое чудовищное было не это.

Оно билось

.

Да-да… тук… пауза… да-да… тук.

Медленно, аритмично, с хлюпающим звуком, будто кто-то шлепает по мокрому мясу. Оно сжималось и разжималось, пульсировало в такт этому ужасному, невозможному ритму. Каждое биение выталкивало из перерезанных сосудов новую порцию крови, которая стекала по желобу прямо перед моим окном, создавая на земле черную, дымящуюся лужу.

Я стояла, парализованная, не в силах отвести взгляд от этого бьющегося сердца на крыше. Это был акт такого немыслимого, такого демонстративного кощунства над самой жизнью, над смертью, над всем, что есть человеческого. Это было послание, написанное на языке внутренностей: «Смотри, что я могу. Я не просто дух. Я могу разорвать плоть. Я могу выложить человека на показ, как мясник в лавке. И его жизнь еще теплится в кусках».