Ритуал свидетеля

Глава 13. Сбор частей

Утро не принесло облегчения. Оно принесло свет, который обнажил масштаб кошмара. Органы на крыше были всё там, но изменились. Они не исчезли, как следы или видения. Они испортились. Легкое сморщилось и почернело, печень покрылась липкой, зеленоватой пленкой, петля кишки обвисла, как тряпка, источая невыносимое зловоние разложения. Но сердце… сердце всё ещё лежало на коньке. Оно больше не билось. Оно было темным, сморщенным, как старый, запекшийся гриб. Но оно было реальным. Физическим объектом, который нужно было убрать.

Мама, выглянув во двор, просто тихо ахнула и отшатнулась, закрыв лицо руками. Она не плакала. Казалось, её эмоциональные резервы окончательно истощились.

— Что… что это? — выдохнула она.
— Предупреждение, — монотонно ответила я. Мои чувства тоже были приглушены шоком. Во мне говорил только холодный, безжалостный инстинкт выживания. — И задание.

Я понимала это с ледяной ясностью. Оно выложило «части» не просто для устрашения. Это был ритуал. Древний, инфернальный, но ритуал. Чтобы что-то исправить, чтобы «освободить» или «запечатать», нужно было собрать разбросанное. Вернуть части целому. Это был символизм, понятный на уровне первобытного ужаса: разбросанное тело нужно собрать, чтобы душа обрела покой. А тело здесь было само место, растерзанное на клочки страданий. И эти органы на крыше были его новейшими, самыми яркими «частями». Может, принадлежащими тому самому Павлу из дневника, попытавшемуся всё сжечь? Или просто очередной жертве, чья смерть была показана мне как пример?

Я надела самые старые, потрепанные джинсы, высокие резиновые сапоги, хозяйственные перчатки. Взяла большой черный мусорный мешок и длинные щипцы для барбекю, которые нашла в сарае. Мама молча смотрела на мои приготовления, её лицо было маской.

— Ты не пойдешь, — сказала я, не глядя на неё.
Она кивнула. Она не могла. Её воля была сломлена.

Я вышла во двор. Запах ударил с новой силой — теперь к запаху крови примешался сладковато-тошнотворный дух гниющего мяса. Подойдя к дому, я увидела, что лужа крови под водосточной трубой загустела, привлекая рой жирных, гудящих мух. Они уже облепили кишку и печень.

Первый шаг был самым трудным. Заставить себя поднести щипцы к тому, что еще вчера было частью живого человека. Я глубоко вдохнула, задержала дыхание и протянула щипцы к печени. Они с хлюпающим звуком впились в скользкую, упругую плоть. Отвратительная тяжесть передалась по металлу в мою руку. Я, не глядя, швырнула её в раскрытый мешок. Звук падения был мягким и отталкивающим.

Кишка. Она оказалась длиннее, чем казалось, скользкой, как угорь. Я с трудом отцепила её от желоба, и она с мокрым шлепком упала к моим ногам, обвивая сапог. Я отскочила с подавленным криком, потом, стиснув зубы, собрала её в мешок.

Легкое, селезенка, обрывки плоти… Каждый кусок был пыткой. Каждое прикосновение щипцов к осклизлой, холодной поверхности отзывалось в желудке судорогой. Я работала быстро, механически, отключая сознание, сосредоточившись только на действии: захватить, перенести, бросить в мешок. Мешок наполнялся, становился тяжелым и жутко теплым изнутри, как странный, ужасный инкубатор.

Последним оставалось сердце. Забраться на крышу я не могла. Но оно лежало на самом краю конька, почти нависая над желобом. Я нашла длинную, старую деревянную жердь, привязала к концу проволокой совок. Подняла эту импровизированную «ложку» к сердцу. С первого раза не получилось — совок соскользнул с гладкой, запекшейся поверхности. Со второго — я зачерпнула его. Оно покатилось по скату, ударилось о желоб и упало вниз, прямо в разложенную у стены дома картонную коробку, которую я предусмотрительно подставила. Глухой, тупой бух.

Я подошла к коробке. Сердце лежало на дне, темное, бесформенное, величиной с детскую голову. Я накрыла коробку крышкой и отнесла к мешку. Опустила ее внутрь. Мешок был полон.

Я завязала его на крепкий узел. Он стоял у стены дома, безобразный, пульсирующий внутренним теплом разложения, источая такое зловоние, что мухи слетались на него со всего участка.

Но это была не просто уборка. Это было приготовление. Я собрала части, как собирают ингредиенты для самого чудовищного в мире рецепта. Теперь, согласно той чудовищной логике, которую навязало мне это место, у меня было «тело». Пусть и метафорическое. Тело насилия, которое происходило здесь. И мне предстояло вернуть его туда, откуда оно вышло. В подвал. К тому камню с лицом. К «первому».

Это был следующий шаг. И я знала, что затягивать нельзя. Запах уже привлекал внимание. Не только мух. Я чувствовала, как из черного провала подвала на нас смотрит голодное, удовлетворенное внимание. Оно ждало, когда я принесу эту ужасную дань. Ждало, чтобы закончить начатое.
Мешок с частями лежал у стены, как гноящийся алтарь. Нести его в подвал в таком виде казалось кощунством даже в рамках этого кошмара. Нужен был финальный акт, возвращение. И я знала куда. Не в ту нишу в глубине. Туда, откуда всё явилось. На крышу. Туда, где оно выложило свою демонстрацию силы. Туда, где еще витал дух свежего ужаса.

Мысль подняться туда вызывала тошноту. Но логика ритуала, та самая, что диктовалась мне видениями и шепотом, была неумолима: чтобы изгнать тень, нужно встретить её там, где она сильнее всего. На её территории.

Я оставила мешок внизу. Взяла только самое необходимое: тяжелый чугунный подсвечник, три самых толстых восковых свечи, пузырёк со святой водой, мешочек с солью. И лом — на случай, если придется что-то отодвинуть или защищаться.