Ритуал вечного молчания

ритуал вечного молчания

1 глава.

Бессмертная Тягость

Его звали не всегда Морвин. Тысячелетия назад он был Элианом, целителем с руками, знавшими ласку трав и тепло солнца. Он лечил не магией, а вниманием, веря, что доброта — сильнейшее из лекарств. Но жизнь, жестокая ткачиха, сплела для него иной покров. Чума унесла его семью, огонь — дом, а соседи, опасаясь его «невезучей» судьбы, изгнали прочь. Он скитался, искал ответы в древних текстах. Нашёл не ответы, а Пустоту за гранью бытия. В отчаянии он призвал её, желая лишь одного — прекратить боль. Пустота ответила. Она даровала ему успокоение. Он умер.

Но это был не конец. Это было проклятие. Сущность, которую он потревожил, насмешливо вернула его дух в оболочку плоти, наложив печать: «Ты жаждал покоя от страданий живой жизни. Получи покой смерти. И неси его с собой. Вечно».

Так родился Морвин. Его сердце больше не билось. Кровь в жилах была холодным пеплом. Он не чувствовал ни тепла солнца, ни укуса ветра, ни вкуса вина. Прошла сотня лет. Он видел, как рушатся империи, которые он когда-то лечил. Ещё сотня. Языки, на которых слагали ему благодарности, превратились в прах. Он стал свидетелем бесконечного цикла: надежда – страдание – смерть. Всё, к чему он когда-то прикасался с любовью, рассыпалось. Только он оставался. Нерушимый. Нечувствующий. Скучающий.

За тысячу лет он освоил всю тёмную магию не из жажды власти, а от тотальной, всепоглощающей скуки бессмертия. Он изучил каждый шепот тени, каждый стон проклятой земли. Он стал её абсолютным властелином, потому что был ею родственен. Он и был олицетворённой, разумной смертью, ходячей могилой.

ЧАСТЬ I

Зевота вечности и игры в мучения

Тысячелетие — это слишком долго даже для мёртвого. Когда вечность становится твоей тюрьмой, а пустота — единственной пищей, рождается нечто худшее, чем злоба: леденящая скука. Морвин пресытился созерцанием увядания. Тишина, которую он нёс, начала раздражать его собственные мёртвые нервы. Ему захотелось... звука. Не музыки, нет. А хруста ломающихся судеб. Ему стало интересно, как долго может продержаться свет в глазах существа, прежде чем окончательно погаснуть. Так родились его Игры.

Первую игру он назвал «Поэт и Бесконечное Стихотворение.»

В столице одного забытого королевства жил поэт Лориэн, воспевавший бессмертие души в своих одах. Морвин, проходя мимо, услышал это. Его пустой взгляд остановился на юноше. —Ты веришь в бессмертие красоты? — спросил его ровный, манящий голос.

—Всем сердцем, господин! — воскликнул поэт, не в силах отвести взгляд от этих ужасных, притягательных глаз.

—Проверим.

Морвин коснулся его лба. Проклятие не причинило боли. Оно дало вдохновение. Неистовое, всепоглощающее. Лориэн схватил перо. Он начал писать. Он не мог остановиться. Он писал на стенах, на полу, на собственной коже. Стихи становились всё мрачнее, бессвязнее, превращаясь в бесконечный поток безумия и отчаяния. Он не ел, не пил, не спал. Его семья пыталась остановить его, но он бился в истерике, если у него отбирали перо. Он прожил так три недели, источая из себя великую, никчемную поэму агонии, пока его сердце не разорвалось от напряжения. Морвин наблюдал за этим со своего постоялого двора, как человек наблюдает за сложным экспериментом. Последнюю исписанную кожу поэта он забрал себе

— как сувенир. Было... интересно.

Вторая игра «Рыцарь-непобедимый и Проклятие Хрупкости.»

Сэр Годрик, победитель турниров, чья стальная броня не знала вмятин, хвастался в таверне, что страх неведом ему. Морвин подошёл к его столу. Все замолкли, не в силах выдержать его присутствие.

—Ты не знаешь страха? — голос Морвина был тише шелеста савана.

— Это ошибка. Страх — это осознание ценности. Дай я подарю тебе... осознание.

Он не стал ломать ему кости. Он изменил реальность вокруг него. Предметы в руках Годрика стали невесомо хрупкими. Чаша разлетелась в пыль от прикосновения. Рукоять меча рассыпалась, как песок. Потом это коснулось его самого. Его собственная броня, от малейшего движения, начала звенеть трещинами. Костью под ней грозили сломаться от неловкого шага. Мир для него превратился в паутину из тончайшего стекла. Шепот ветра звучал как грохот обвала. Каждое дыхание было пыткой осознания собственной уязвимости. Рыцарь, некогда бесстрашный, заполз в самый тёмный подвал и замер там, дрожа от каждого звука, боясь собственного сердцебиения. Он не умер. Он существовал в вечном, животном ужасе. Морвин навещал его раз в десятилетие, чтобы тихо спросить: «Ну как, сэр? Понял ли ты теперь ценность силы?» И наблюдал, как тот безумно закатывает глаза, не в силах даже закричать.

Третья игра «Испепеляющий Взгляд.»

Бывало и проще. Иногда скука была особенно густой. В одном из селений дерзкий староста приказал ему «убраться прочь, бледный пропойца». Морвин просто взглянул на него. Не с гневом. С лёгким, скучающим любопытством. Взгляд его пустых глаз сфокусировался на мужчине. Сначала одежда старосты почернела и осыпалась пеплом. Потом кожа. Потом мышцы. Процесс был не мгновенным. Он длился ровно столько, сколько нужно, чтобы жертва полностью осознала, как от неё расползается небытие. Через минуту на земле лежала небольшая кучка тёплого пепла, сохранившая, кажется, на миг форму кричащего рта. Тишина в селении после этого была такой глубокой, что слышно было, как падают пылинки. Морвин медленно обвёл взглядом остальных жителей. Никто не посмел издать звук. Он развернулся и ушёл, слегка раздражённый. Это было слишком просто. Недостойно вечности.