Род сотни вер

Глава 2: Незваная гостья

"Три вещи не дают покоя:

ветер без направления,

птица без ветвей

и человек без берега."

Календарь Мары. 778 год.

Глава 2. Незваная гостья

Он шёл не спеша, будто боялся, что каждый шаг может разбудить то, что лучше бы осталось во тьме. Праздник остался позади — крики, смех, пламя костра… всё это теперь было за спиной, как воспоминание о жизни, которая ещё недавно казалась простой.

Воздух стал другим, едва он переступил через невидимую черту, где кончались поля Иллы и начинались дебри старого леса. Там, где деревья стояли плотнее, чем люди в кругу танца. Где листва уже не шелестела, а молчала, будто знала, что сейчас произойдёт нечто такое, что нельзя слышать.

Ночь была не совсем чёрной. Над головой светились звёзды, но их свет не доходил до земли. Он терялся в ветвях, будто они сами отбирали его, пряча под собой. Две луны висели низко, одна желтовато-тусклая, другая бледно-бирюзовая, как будто выгоревшие до края своих сил. Они смотрели на него без сочувствия. Только холодным, бесстрастным взглядом. Лес встретил его запахом сырости и хвойного мха. Сначала по сторонам шуршали мыши или молодые зайцы, улепетывающие от ночи. Но вскоре даже они замолкли. Как будто поняли — если ты не человек из тех, кто живёт здесь, тебе не место среди корней.

Под ногами хрустели листья. Не просто осенние опавшие листья, а словно сухие кости, которые тоже имели когда-то жизнь. Время от времени попадались сучья, торчащие, как пальцы мёртвых. Они цеплялись за сапоги, будто просили остаться. А дальше — мох, мягкий, но скользкий. Он не давал покоя. Он был слишком сырым для этой поры года.

Деревья были высокими. Дубы и ели, перемешанные в беспорядке, будто сами выбрали, где стоять. Кора некоторых была покрыта лишайником, который свешивался, как язык, шепчущий на ухо темноте. Иногда Ярец видел следы на стволах — древние руны, выцарапанные временем или чьими-то пальцами. Он не мог прочесть их. Не сейчас. Но чувствовал — они говорят с ним. Не словами. Чувством. Ветер, что раньше играл волосами, теперь дул реже. Он будто прислушивался. Пробирался между стволами с опаской, как будто сам боялся того, что ждало впереди.

Каждый шаг становился тяжелее. Не от усталости. От напряжения. Он чувствовал, как что-то движется внутри его груди. Не страх. Не тревога. Что-то более глубокое. Где-то там, внизу, под сердцем — пульсировала связь. Та, что он не понимал. Но которую не мог игнорировать. Его трость из ясеня стучала по земле, будто предупреждала его. Иногда он задумывался, слышит ли лес этот стук. Или это просто голос человека, который потерял дорогу домой. Пламя костра давно исчезло из вида. Только память о нём грела кожу. Память о друзьях. О матери и отце. Казалось, он до сих пор видит страх в глазах отца. Он не позволил себе останавливаться на этом Пришло время становится взрослым. Или хотя бы сделать вид, что он им стал. Деревья смыкались. Не сразу. Не резко. Постепенно. Так, как забывается детство — медленно, без боли, но с каждым годом всё дальше от тебя. Теперь он двигался не по дороге, а по следу. По интуиции. По тому, что подсказывало ему не сердце, не разум — что-то третье, что всегда жило в его крови, но только сегодня заговорило громче.

Тень от трости удлинялась, то исчезая в темноте, то снова удлинялась, будто кто-то пытался её украсть. Земля под ногами стала мягче. Сырая. То и дело встречались корни, которые вились, как змеи, спящие под покровом ночи. Они обхватывали стволы, врастали в них, как будто сами деревья были частью чего-то большего. Иногда он останавливался. Слушал. Не звуки. А ощущение.

Что-то было впереди. Не животное. Не дух. Кто-то . Кто-то, кто тоже знал, что боги молчат. И кто-то, кто хотел заполнить эту тишину. Туман начал ползти из-за деревьев. Белесоватый, чуть голубоватый. Он не шёл, он выдавливался из-под земли, будто сама матушка-земля дышала им навстречу. Он оседал на одежде, на коже, на трости. Он делал мир глухим. Уменьшал пространство. Сужал дыхание. Ярец остановился у двух елей, что росли так близко, будто пытались укрыться одна от другой. Здесь воздух стал плотнее. Холоднее. Он чувствовал, как вены сжимаются, как кровь медленнее течет по его венам. Как будто лес знал, что он — всего лишь юнец с палкой. И не доверял ему. Ветер завыл — тихо, но так, что по коже пробежал мурашками. Это был не ветер. Это был звук. Голос. Без слов. Только намёк на них.

— Я не боюсь, — прошептал он, но не для кого-то. Для себя.

— Было бы странно, если бы ты нас боялся, — прохрипел Драгмир, будто пытаясь отдышаться. — До чего ж ты быстрый. Еле угнался.

— Угнались, — послышался за спиной голос Марьи. Легкий. Бесстрашный. Но в нём сквозила дрожь, которую она не могла скрыть.

Ярец резко обернулся. Его трость вонзилась в мягкую землю, как будто сама лесная почва не ожидала этого. Из темноты выступили знакомые силуэты. Драгмир, тяжело дыша, опирался на колено, его широкие плечи вздымались в такт учащённому дыханию. В руках он держал свой старый молот, который, как ни странно, принёс с собой в лес. Не для войны. А для уверенности. А за его спиной маячила рыжая коса Марьи. Она вышла первой, бесшумно, как кошка. Её ноги ступали по мху, не оставляя следов.

— Тьма вас поглоти! — вырвалось у Ярца прежде, чем он успел подумать. — Вы с ума сошли?!

Лес вокруг будто сжался, недовольный новыми голосами. Воздух стал ещё гуще, пропитанный запахом хвои и чего-то металлического — как будто кто-то точил нож в соседней чащобе. Марья подошла ближе, её лицо было серьёзным, но глаза — живыми. В руках она сжимала пучок трав — зверобой, полынь и что-то ещё, что слабо светилось в темноте. Возможно, ромашка. Возможно, что-то посильнее.