Родная партия. Том 2

Акт I. Глава 1. Белградский синдром

Глава 1. Белградский синдром

Для чего-то я родился,

Но я что-то не того

В минуты боли и страха, когда жизнь висит на волоске, сознание невольно поднимает старые, глубокие и обидные воспоминания — о прошлом, потерянном времени и несбывшихся мечтах… Получив пулю в плечо, я обрел шанс вспомнить начало моей истории, или как пришлось встретить ядерную войну в Москве, а не в Белграде.

Я видел мимолётные кадры: вертолёт, белые халаты, снова вертолёт, движение ламп на потолке, и множество озабоченных лиц. Перед глазами брызжет яркий свет, сменившийся абсолютной чернотой, и частицы полетели быстро-быстро за спину — не поспеть за ними. Озабоченно смотрела в мои глаза медсестра: «Ой, мальчишка же совсем, ну как так, вся жизнь впереди…»

Я — просто зумер, который не заслужил таких испытаний.

Афганские пули пригвоздили меня к сухой и горячей земле. В одну минуту даже показалось: ну всё, видимо, не судьба спасти мир, попаданец я такой себе. Кто-нибудь принесёт мне на прощание тыквенный латте?

Частицы, склеившись в пучки, лучами расплылись по чёрному горизонту. Всплыло недовольное лицо Ельцина, раздражённое и в красных пятнах: «А что ты здесь делаешь? Тут генсек, члены Политбюро, понимаешь. Разве твоё место не в России?»

— Словно меня кто-то спрашивал, чего я хочу, — огрызнулся в ответ.

— В тысячелетней истории России не бывало такого, чтобы в неё влезал подросток, нытик, противоречащий нашему быту, устоям, традициям…

— Но не вы ли меняли Россию все девяностые? — пытался рукой отогнать надутое лицо Ельцина.

— Мне предстоит это сделать. Я, Борис Николаевич Ельцин, заслуживаю стать президентом… А вот кто ты? Ты, как не ошибка истории ли, магически залезшая в естественный ход истории, понимаешь?

— А что, если вы оказались причиной многих бед?

Голова Ельцина, как шар, распухла в черном космосе. После продолжительной паузы, изжевав до боли свои щёки, она вновь заговорила:

— Вот… всё-таки винить надо 1985 год… Когда начались преобразования, когда они забуксовали, забуксовал человек, всё устроивший, — Ельцин метнул взгляд направо, затем налево, и удостоверившись в интимности разговора добавил: — Речь о главном реформаторе, о Горбачёве. Но я, так сказать, на правах организатора тут, в Советском Союзе. А ты чужак. Никто не свяжет с тобой надежды. И скоро от тебя избавимся.

Слова Ельцина удивили меня. К чему это всё? Какого черта он точит на меня зуб? Неужели он так оскорбился, когда я зашел вместе с Федосовым на трибуну для высшего руководства? Но никакой вины за собой не чувствовал, скорее наоборот, закипающее раздражение.

Я сказал:

— У меня есть особая миссия. Я её себе не просил. Вы можете помочь мне спасти СССР — в любом виде, в каком только возможно, — или уйти с дороги. Я готов сражаться.

— Ты валяешься в кабульской больничной койке, мальчуган, — Ельцин раздраженно крякнул. — У тебя пуля в плече. Это я тебя могу спасти, вытащив из Афганистана, а ты кого собираешься спасти? Да и кто ты? Кто тебе сказал, что у тебя особая миссия? Выскочка. Уличный бандюган, знай свое место. И выброси этот ореол спасителя, наконец.

— Сам выскочка.

Лицо Ельцина раздулось ещё сильнее — скоро оно меня поглотит.

— Ребячество. Я тебя растопчу.

Голова лопнула, и мой разум резко полетел вперед. Потом, словно сработал гравитационный луч, потянуло в другую сторону, где точка расширялась ежесекундно.

— О нет, нет-нет, только не вы, придурки, — замахал я несуществующими руками.

— Андрей! Андрей, стойте, это же я! — гигантская голова знакомого ведущего летела на меня. — Это же я, Михаил Сбитнев. Да куда же вы?!

— Уйди, я умираю.

— Но нам нужно интервью. Такой момент теряем, что вы как не человек!

— Ты рофлишь? Ау, очнись, чечик — меня пристрелили в Афгане. Какое ещё интервью ты захотел?

— Людям интересно узнать, как зумер сражался за СССР и… постойте, не летите туда. Это коридор воспоминаний.

— Радостный пон. Пока-пока, Мишка!

Комната с белыми стенами и небольшой картиной, на которой Иосип Тито нарисован в стиле пиксель-арт; на столе светился ноутбук. Я удивлённо протёр глаза, будто только проснулся. На Спатифай пропела сладкая сербская реклама: «Slušajte bez ograničenja. Probajte paket Premium…» Сквозь окно пробивалась солнечная игра — от зеркала метались зайчики на потолок и стены.

— Андрей, убавь, пожалуйста! — голос сестры из кухни был очень недовольным.

— Ща, погоди.

Закрыл макбук.

— Хвала пуно! — сестра показалась в двери. — Есть будешь? Оу… а что за помойка в комнате?

— Мила, только не начинай…

— Уберёшься потом. Я съезжаю с этой квартиры.

— И куда?

— Во Врачаре нашла квартирку, поближе к центру.

— Ну понятно.

Завтрак был нудным повторением всех предыдущих: яичница, пршут и много хлеба, к которому я почти никогда не прикасаюсь. Сестра проверяла меня в этой маленькой квартирке на улице Гагарина раз в несколько дней, в основном по утрам, видела моё выгоревшее состояние и пыталась как-то приободрить.

Эмоционально она не умела поддерживать, поэтому злилась и быстро уходила куда-то по своим делам. В Белграде её жизнь наладилась, в отличие от моей.

— Хочу поговорить с тобой на одну тему, Андрей.

— М-м?

— Что с тобой? — на лице Милы читалась искренняя озабоченность. — Ну честное слово, я теряюсь в догадках, как тебе помочь. Второй месяц пошёл, а ты ещё не приступил к поступлению в вуз.

— Ой, я выгорел.

— От чего? — опять это дурацкое лицо с искренним удивлением.

— Что мне делать в Белграде?

— Да боже, ты как маленький инфантил. Взрослеть пора бы.

— Тебе легко говорить, — я отбросил от себя тарелку. — Вижу, свою жизнь ты наладила тут.

— Так потому что не сидела на месте! — Мила включила назидательный тон. — Тебе уже восемнадцать.