Родная партия. Том 2

Глава 5. Меж трёх огней

В блокноте карандашом подчеркнуты три слова: кооператив, Ленин и Бухарин. Фамилия последнего под очень жирным вопросом. Готова ли партия принять полемику о прошлом, неизвестно, но начинать с чего-то надо же.

Потом я пририсовал ещё вопрос — речь о Лигачёве и Яковлеве. Даже не знаю, погонят ли меня сразу же, если начну форсировать только начавшиеся процессы.

Яковлев оказал на меня сильнейшее давление — либо вхожу в состав группы, работающей над будущей программой КПСС, либо дальше я сам по себе. Такой подход ко мне непонятен: если раньше мне доводилось с ним встречаться на совещаниях для агитационно-пропагандистских работников, где всё проходило спокойно, то сейчас он как взъерошенный — пытался поставить меня в уязвимое положение перед Лигачёвым.

В других условиях я бы сам согласился на участие. Протолкнуть свои идеи на всю страну — нет площадки идеальнее в СССР, чем съезд КПСС: всё принятое на нём будет действовать как набор неукоснительных директив, а прописанное в программе — заучиваться и разжёвываться по несколько раз. Но сейчас в отделе у меня сложное положение: нужно работать с тем, что раздобыла Гиоргадзе в ИНИОН, а именно с различными вариантами социалистических реформ в экономике; нарушить обещание, данное Лигачёву, что соприкасаться с подготовкой документов для будущего съезда я не буду; наконец, само историческое время — оно явно не готово к тому, чтобы принять сверхрадикальные изменения.

— Ну что там? — спросил меня Анатолий Черняев, помощник генсека и заместитель заведующего Международного отдела ЦК КПСС. Седой мужчина уже долго ожидал ответа. — Ладно. Пока жмётесь со своей бумажкой, послушайте вот этот абзац, — он принялся читать свой черновик: «Последние двадцать лет отмечены новыми вспышками межимпериалистических противоречий, появлением новых их форм и направлений. Эту группу противоречий капитализма не устранили ни заинтересованность в объединении сил, ни военная, экономическая или политическая интеграция, ни научно-техническая революция. Последняя ускорила процесс интернационализации капиталистического производства, усилила скачкообразность развития стран капитализма…»

Понимая, что от меня ждут как минимум солидарности с таким суждением, я довольно хмыкнул, кивнул и вновь взглянул на свои бумаги:

— Не знаю, сможем ли мы протолкнуть такое. Вдруг возникнет сопротивление?

— Наверху? — усмехнулся он. — Если вы про свои идеи, то риск самый что ни на есть настоящий. Вас могут обвинить в ревизионизме, отходе от генеральной линии.

Я кое-как удержался от улыбки.

— Анатолий Сергеевич, разве мы сейчас не занимаемся тем, что определяем генеральную линию?

Черняев вздохнул.

— Ну только если некоторые кадры перестанут препятствовать. Хотя вот ваше назначение на многое повлияло. С Нового года в ЦК старые кадры уходят, новые приходят… Пономарёв ушёл.

Поскольку я не мог вспомнить, кто это, прокомментировал расплывчато: «Довольно-таки удивительно».

— Простите? — возмутился Черняев. — Что удивительного? Он же из-за вас ушёл.

Тут уже я искренне удивился.

— Это ещё почему?

— Приехала итальянская делегация ИКП. Вы ведь после фестиваля молодёжи популярны на Западе. В Риме ищут местечко для нового парка, и коммунисты активно продвигают эту инициативу на местах. Интересные идеи заразительны, и в итальянской компартии решили, что с вами можно и нужно поговорить. В итоге отправили на совещание товарища Лигачёва, а Бориса Николаевича нет.

— А зачем Ельцин на совещании с делегацией ИКП?

— Да при чём тут Ельцин? — засмеялся Черняев. — Я про Пономарёва! Ах, простите мою бестактность. Вы же из ДРА только вернулись.

— У меня нет контузии, если вы об этом.

— Но в Секретариат передали проект постановления о вашем награждении.

— Это верно, меня ранили в Афганистане… Хм, а откуда вы знаете про награду?

— В ЦК люди работают, а не калькуляторы. Трепачи везде будут.

— И вот это вот всё привело к тому, что Пономарёв ушёл?

— Нет, конечно, вами воспользовались, — Черняев уткнулся в черновик. — Вы высоко взлетели, а в небе птица хорошо видна. Итальянцы просили вас на встречу, а Пономарёва не пригласили, хотя он всё время работал с их компартией.

— И как, успешно трудился? — спросил я.

— Работал он весьма необычно — ИКП стала критиковать и осуждать СССР и КПСС. Вообще сложилось впечатление, что нашего Пономарёва они не переваривают. Это всё и привело к тому, что Пономарёв… несколько вышел из себя и сказал лишнего. То ли Политбюро решило, то ли сам генсек определился, не знаю, но вы оказались катализатором кадрового вопроса.

— Так его отстранили?

— Ох, Андрей Григорьевич, давайте вернёмся к нашим овцам.

Я показал ему проект текста с разделом об экономике. Понимая, что это всё будет изрезано, спилено и переделано под удобоваримый для идеологии речевой суп, протёр уставшие глаза и отвернулся. Черняев читал и всё громче вздыхал.

— Слушайте, но ведь это же экономика, тут на бумаге одна сплошная экономическая тарабарщина, а мы с вами должны были обсуждать международную обстановку. Наши отделы взаимодействуют по вопросу международного раздела будущей программы КПСС, оставьте экономику экономистам. И да — Бухарина вставить в текст настолько смело, что можно прослыть в ЦК идиотом.