Рохля Несчастливчик - первый пулинский путешественник

Глава 4 Недостойное деяние и достойная награда

Туман, рожденный в мягких кочках заповедной рощи, тянулся длинными щупальцами к болотистому озерцу, чтобы на рассвете растаять легкой дымкой. А под прикрытием тумана туда же тянулись толпы (или все же стаи?) эльфов.

В качестве предводителя таинственного шествия выступал Рохля Несчастливчик, в одной руке несущий мешок с "пойманными безобразниками", а в другой — повод. Не оставлять же беззащитного ослика в логове этих чистюль! Оглянуться не успеешь, как твое косоглазое хромоногое животное превратится в белогривого единорога с радужным хвостом.

Добравшись до берега пруда, эльфы рассредоточились, прячась в кронах нависающих над водой деревьев, а Эшши вышел вперед, гордо встряхнул добычей ("добыча" дружно и цветисто выругалась), и закричал:

— Выходи, зеленомордая! Я тебе мешок чистоплюев наловил!

— Ну не-е-ечего та-а-ак ора-а-ать, — проворчала кикимора, высовываясь из-за ближайшего камня. — Неу-у-ужто до утра-а-а не потерпе-е-еть бы-ы-ыло?

— Не потерпеть! — отрезал хоблин и запустил холщовым снарядом прямо в пупырчатый лоб.

Нечисть, не ожидавшая от наемного охотника ни такой прыти, ни такого хамства, не успела даже пригнуться, только зажмурилась. Но заговоренная нить, которой был завязан мешочек, соскользнула, и из него вылетели целых три крошечных седобородых колдуна.

Рохля сделал два шага назад, присел и сжался в комочек, просто на всякий случай. Вдруг его тоже заклинанием зацепит? А потому не увидел, как сотни маленьких желтых огоньков слетелись со всех сторон и будто по команде нырнули в озерную гладь.

— Это вы чего-о-о это? — верещала кикимора.

Она-то давно перестала жмуриться, а прятаться не позволяла гордость, и теперь замерла, словно уже была околдована, и с ужасом наблюдала, как тает ее любимая тина, а вода, мутная и зеленая, начинает светиться мягким голубым светом.

Когда визг вредной обманщицы внезапно стих, Эшши испуганно распахнул глаза. Да, кикимора — редкая зараза, да, она его подставила с оплатой, да, жалеть пакостную нечисть глупо и недостойно настоящего героя, но участь, постигшая болотную жительницу была столь ужасна, что сердце Несчастливчика сжалось. На большом камне, возвышающемся над пронзительно синей озерной гладью, сидела златовласая дева с длинным рыбьим хвостом. Глаза ее сверкали праведным гневом.

— Ну будет тебе, прелестница, — медоточивым голосом увещевал эльфийский колдун. — Только посмотри, какая ты теперь красивая!

Кикимора… ну… больше, пожалуй, не кикимора свесилась с камня и действительно посмотрела. А затем распахнула рот и… запела. Тихо, ласково, проникновенно. Так, как никто на памяти хоблина не пел. Эшши даже сделал несколько шагов к берегу, но русалка вдруг оборвала свою песню, злобно рыкнула на эльфов, держащихся на почтительном (читай, безопасном) расстоянии и спрыгнула в воду, обдав брызгами и проказливых человечков, и Несчастливчика. Наваждение тут же развеялось.

— Что вы с ней сделали?!

Главный колдун подлетел поближе, радостно щелкнул хоблина по носу и рассмеялся:

— Превратили в того, кто может жить в чистом озере. Разве не здорово?

— Совсем не здорово, — пробурчал Рохля, вспомнив, как ему не понравилось отражение в зеркале на дне ловушки. — Так не делается!

— Мы же сделали, значит, делается. Народ! Тащите сундуки герою. Он их честно заслужил.

Первый пулинский путешественник смотрел на заработанные сокровища и не мог заставить себя заглянуть под крышки. Ощущение, что он добровольно поучаствовал в чем-то крайне мерзком и низком, обрушилось на него, как, в свое время, скала на дядю Кувиса, быстро и неотвратимо.

Только к обеду следующего дня, отойдя на добрых пять миль и от озера, и от зачарованной рощи, Рохля решился сделать привал. Две лепешки с жуками, полбутылки сидра и кусок козьего сыра кого угодно задобрят и умиротворят. Невозможно грызть самого себя, когда сгрыз уже столько вкусного. А потому Эшши наконец решился полюбоваться своей наградой.

Птицы, большие и толстые лениво перекрикивались в ветвях темных разлапистых деревьев, горы на горизонте светились заснеженными верхушками, а в колючем кустарнике, почти сплошняком устилавшем поляну тут и там поблескивали ядовитые красные ягоды. И посреди этого великолепия сидел невысокий ушастый хоблин, и, схватившись за голову, с болью в глазах смотрел на содержимое сундуков.

— Книги?! — взвыл он, когда страдать молча стало уже невозможно. — Почему книги?!

За спиной Рохли раздался треск и странные пощелкивания, будто кто-то стучал друг о друга костями. Шипящий, неприятно щекочущий уши голос спросил:

— У вас-с-с ес-с-сть книги?

Несчастливчик обернулся и тут же проклял тот день, когда… да, в сущности, любой день своей короткой жизни.