Рохля Несчастливчик - первый пулинский путешественник

Глава 13 Как тут не растаять?

Едва ноги и лапы спутников коснулись твердого настила из плотно переплетенных прутьев и веток, до их слуха донеслось мелодичное бархатистое пение.

— Правда… уху… красиво?

Большие янтарные глаза сурового стражника заволокло соленой влагой. Люссся кивнула, завороженная не столько роскошным голосом, сколько вопиющей бредовостью текста. А Эшши Рох впервые пожалел, что боги наградили хоблинов такими большими и чуткими ушами.

Со спины сорвал ветер мой пиджак,

Я хотел быть пони, но вышло всё не так,

В мире нет места для поющего осла,

И теперь в небеса меня птица унесла-а-а!

Разбежавшись, прыгну под сову-у-у,

Вот я был и вот меня не ста-а-ало,

И когда услышишь ты как я-а-а пою-у-у,

Тогда поймешь, кого ты потеряла.

Быть таким, как все с детства не умел

Видимо такой в жизни мой удел,

А она выбрала Рохлю хоблина,

Никогда б не смогла полюбить осла-а-а!.

Разбежавшись, прыгну под сову-у-у,

Вот я был и вот меня не ста-а-ало…

— Кто это поет? — внезапно осипшим голосом спросила арахнидка.

— Настоящие… уху… звезды! — с нескрываемым восторгом прошептал стражник, чтобы не заглушать певца. — Музыкальная группа “Осел и кнут”. Они совсем недавно… уху…

— Ну ш-ш-што они “уху”, это я и так виж-ш-шу! — прошипела Люссся и решительно направилась в сторону сцены, грозно топая всеми лапками.

Рохля Несчастливчик, с трудом справившись с охватившим его оцепенением, опрометью бросился за подругой.

— Что ты собираешься делать?!

— Я его убью!

— Но мы же пришли его спасать!

Аргумент был веским, и паучиха остановилась, всерьез обдумывая сложившуюся ситуацию. Хоблин воспользовался возможностью отдышаться, но, вспомнив припев баллады, запыхтел еще сильнее.

— А знаешь… — начал было он, но был безжалостно перебит на удивление деловитыми и спокойными рассуждениями спутницы:

— Мы пришли с-с-спасать осла, которого муч-щ-щают и убивают. Давай так: я его буду муч-щ-щить и убивать, а ты — спас-с-сать. По рукам?

— Я тут подумал… — Эшши замялся, стараясь не выдать непрошенной и, чего греха таить, глупой ревности. — А давай это я буду убивать и мучить, а ты — спасать?

— Да не хочу я его спас-с-сать! — возмутилась Люссся.

— Вот жмряк! Я теперь тоже не хочу.

— Тогда сориентируемс-с-ся на мес-с-сте. Может прос-с-сто морду набьем.

Хоблин в очередной раз восхитился мудростью подруги. Воистину, женщины умеют себя вести в критических ситуациях! Ну иногда… Некоторые… В некоторых критических ситуациях…

Идти оказалось совсем недолго, совиный город поражал размерами, только если смотреть на него снизу: бредешь по лесу, бредешь, а неба все не видно. Но от главного входа (влета?) до центральной площади не было и тысячи шагов, Рохлиных, разумеется, а потому спутники очень скоро увязли в пернатой толпе.

Первый пулинский путешественник старался смотреть исключительно под ноги, вертящиеся во все стороны головы и посекундные “уху” здорово его нервировали. Люссся, напротив, по мере приближения к злосчастной жертве похищения становилась все решительнее, и уже не стеснялась расталкивать зачарованных музыкой сов. Тем не менее прорваться через такое количество народу оказалось непросто, и, когда наконец удалось разглядеть сцену, проклятого осла на ней уже не было.

— И что делать? — просипел Хоблин, до хруста в ребрах зажатый между двумя восхищенными меломанами.

— Он должен быть где-то рядом! — рыкнула паучиха и, набрав в грудь побольше воздуха, рявкнула на всю совиную площадь: — Разойдис-с-сь, народ! Где мой возлюбленный?! Я ус-с-слышала его песню и…

— Уху… Фанатка? — поскучнели заинтересовавшиеся было птицы.

— Говорю ж-ш-ше, возлюбленная! Вот он, Рохля хоблин! — арахнидка ловким движением выдернула друга из пернатых клещей и подняла высоко над толпой.

—Это принцесса… уху… заколдованная! — проорал с задних рядов неугомонный стражник. Когда только успел догнать?

— А-а-а! — протянул недоверчивый филин. — Тогда… уху… понятно!

Возбужденное уханье и перешептывание слились в громкий гул, по эмоциональности сравнимый только с жужжанием потревоженного улья. Почти минуту звук нарастал, а затем, будто повинуясь невидимому колдуну, резко стих, и совы расступились, пропуская спутников в “святая святых” — за сцену. На Несчастливчика толпа поглядывала так недобро, что он предпочел уцепиться за мохнатую лапу ослиной “принцессы”.

Гримерной музыкантам служил обыкновенный сарай, где, судя по ошметкам сена и мышиному помету, еще совсем недавно разводили кормовых грызунов. Кроме совиной еды и еды для совиной еды в ветхой постройке красовались перевернутый деревянный ящик, неумело притворяющийся стулом, цветочные венки разной степени потрепанности и большое зеркало, в котором отразились три одинаково удивленно-возмущенные морды (лицо среди них было только одно, а потому не считается).

— Ты! — прошипела паучиха и грозно клацнула жвалами. — Значит, ты с-с-сюда с-с-сам подалс-с-ся?!

Ослик, развернувшись одним прыжком, вжался в стену и отчаянно замотал головой.

— А мы… — шаг, — тебя… — еще шаг, — спас-с-сать… — дальше шагать было некуда, и Люссся яростно выплюнула последнее слово: — приш-ш-шли!

— Спаси-и-ите! — неуверенно пискнул осел, окончательно выведя из себя молчавшего прежде Рохлю.

— Я думал, мы с тобой товарищи! Герой и его верный скакун! Я думал, мы друзья! А ты… ты… сволочь ты поющая! Вот!

Поющая сволочь бросила затравленный взгляд на единственный выход и, зажмурившись, взмолилась:

— Не убива-а-айте меня! Я вам еще пригожусь!

— В качестве мяс-с-са? — скептически хмыкнула паучиха.

Глазки у осла забегали, мысли в голове сменяли друг друга так быстро, что если прислушаться, можно было различить едва слышное гудение. И тут в толпе перед сценой снова раздался голос очарованного балладой стражника: