Рок: хроники моей шизофрении.

Глава 8. Утрата

В пятницу работа приемной комиссии заканчивается вплоть до следующего года, и меня переводят в деканат родного факультета еще на недельку. А потом, внезапно, практика заканчивается, и начинаются настоящие, первые мои студенческие каникулы.

А на каникулы, я, как всегда, собираюсь в гости к своей любимой бабушке, и мы с Графом носимся туда-сюда из дома к машине и обратно, складывая вещи. В какой-то момент я замечаю, что Граф, давясь, что-то быстро глотает, но не придаю этому значения. Ехать два с половиной часа, и к концу пути Граф начинает покашливать, сперва слабо и редко, потом все чаще и сильнее. И уже на подъезде к бабушкиному дому я смотрю в окно и в отражении стекла вижу ее. Женщина, одетая в свободный черный плащ, сидит рядом со мной на заднем сиденье автомобиля и с улыбкой обнимает Графа одной рукой. Я вскрикиваю от ужаса и просыпаюсь от собственного крика. Оказывается, в дороге я успела ненадолго задремать.

А выпрыгнув из машины на пыльную дорогу, Граф снова заходится кашлем и выплевывает сгусток странной пены с розоватым окрасом.

- Может, костью подавился? - спрашивает мама, а у меня в голове вертятся слова «Не вернется уже назад, Кто хоть раз со мной покатается», и сердце бешено стучит, стремясь проломить ребра. Родители, видя мое состояние, но не понимая его причины, пытаются меня успокоить, что вот сейчас они выгрузят мои вещи, и поедут обратно, даже чай пить не будут. И не позднее, чем через три часа, Граф окажется в клинике. И кость, которой он подавился, обязательно вытащат. Я соглашаюсь, понимая, что сделать уже ничего нельзя. И улучив минутку, когда родители уходят в дом, забираюсь в машину:

- Мальчик мой, - шепчу я, пряча слезы в черной с проседью — Граф рано начал седеть — шерсти, - я так надеялась, что мы с тобою еще и на моей свадьбе погуляем!

Граф слабо скулит и лижет мне щеку своим языком. Он тоже все понимает.

- Дождись меня, Граф, - твержу я, глядя в последний раз в карие глаза с синим зрачком, - я обязательно приду к тебе, никогда тебя не забуду! Дождись меня там, у ворот Рая, и мы пойдем дальше вместе!

А потом из дома выходят родители, и в машине оставаться уже нельзя. И я долго стою на дороге, глядя вслед автомобилю, умчавшему от меня моего лучшего друга.

Той же ночью Граф умирает от острого отравления стрихнином. А Рок в последний момент успевает перехватить мою руку с зажатой в ней бритвой, не давая мне наделать глупостей.

- Пожалуйста, - прошу я, стискивая кулаки возле его груди, - я должна быть с ним.

Рок молчит, прижимает меня к себе так, что не вырваться, и курит вишневые сигареты. А между мной и Графом двести километров, и я к нему никак не успеваю!

- Пожалуйста, сделай же что-нибудь! - перехожу я на крик, но он по-прежнему молчит и только прикуривает сигарету за сигаретой. И дым окутывает комнату, проникает в легкие, от него слезятся глаза, и шумит в ушах. И вот я уже стою на коленях над своим умирающим другом, сжимаю в объятиях его тяжелую голову, и мы задыхаемся вместе: он — от стрихнина, я от — вишневого дыма. И кровь носом у нас тоже идет одновременно: у него парализованы легкие, у меня — душа. Я еще не знаю, что буду оплакивать его десятилетия и никогда не забуду.

Но вскоре в зоне видимости появляются кожаные туфли, буквально сияющие новизной, и возле меня на корточки присаживается Рок. Он вытирает кровь и слезы с моего лица своим белоснежным платком:

- Ему пора. И нам с тобой тоже.

И мы уходим.

На столе в моей спальне в бабушкином доме стоит коробка шоколадных конфет, а в воздухе клубами перекатывается сигаретный дым. Я сижу на своей кровати, ни разу не пошевелившись с того момента, как Рок меня сюда усадил. Он стоит, прислонившись к столу, и носки его щегольских туфель касаются моих босых пальцев. Сердце колотится, и болят стертые в хлам ноги, словно я действительно преодолела четыреста километров.

- Я дам тебе полгода, - внезапно говорит Рок, привычно туша сигарету о ладонь, - и шесть попыток его спасти. Хоть одна увенчается успехом, он вернется. Идет?

- А взамен? - поднимаю я на него сухие, красные от дыма, глаза, заранее зная, что соглашусь.

- Двенадцать лет одиночества. - Называет он свою цену. - Двенадцать долгих лет твои подруги будут выходить замуж и рожать детей, двенадцать лет твои друзья будут жениться и навсегда исчезать из твоей жизни, а ты все это время будешь одна. Двенадцать лет твои чувства будут мертвы, а все твои попытки стать счастливой — бесплодны, взамен на шесть шансов вернуть погибшую собаку. Рискнешь?

Пытаюсь улыбнуться:

- У меня почти нет друзей, а счастье… В конце концов ты сам обещал, что мужа «два-в-одном» мне придется подождать.

-Да, - соглашается он, - только я говорил о шести годах, сокровище мое, а не о двенадцати. - Я смотрю в рассветное небо и равнодушно пожимаю плечами: шесть лет или двенадцать — сейчас для меня разницы нет.

Утром мама звонит мне, чтобы сказать, что Графа больше нет. Она ждет слез и готовится меня успокаивать, но я не плачу. У меня вообще не остается никаких эмоций, только какая-то пустота внутри.

И в течение полугода я вижу один и тот же сон, словно кто-то поставил на повтор видеопленку. И ночь за ночью пересматриваю этот день во всех подробностях и деталях. У меня шесть попыток повернуть время вспять и отнять у смерти ее добычу. Много это или мало, я не знаю, как не знаю и того, почему Рок пошел на такое нарушение всех правил и норм. Он не появляется, а мне больше не у кого спросить.