Роковой браслет

Глава 27. Неожиданное признание

Прежде чем продолжить чтение, Эдуардо де Брианон устремил взгляд на больную женщину. И когда он увидел, что она не смотрит на него, а погружена в одно из тех полубессознательных состояний, в которых душа, кажется, вот-вот улетит, хотя и не предвиделось гибельного исхода, он вышел из комнаты медленным и мучительным шагом.

Ему хотелось прочесть в одиночестве те строки, которые в один миг разрушат столько иллюзий.

Когда он вышел из спальни, которая сообщалась с кабинетом, появилась прекрасная и очаровательная Офелия.

Интриганка подошла навстречу аристократу с подавленным видом и грустным голосом его спросила:

— Как мама? Не скрывайте этого от меня! Я должна знать правду.

— Все еще серьезно… Офелия, — ответил маркиз, — ты хочешь её увидеть?

— Да.

— Мне сейчас не хочется никого видеть. Скажи сестре Каридад, чтобы она пошла вместе с тобой к ней.

Неподалеку от них монахиня, присматривавшая за больной, была поглощена чтением молитвенника.

Офелия решила пойти к ней, чтобы попросить войти с ней к маркизе, желая снова взглянуть на свою умирающую свекровь.

Изменившийся взгляд Маркиза Катамарки вызвал у Офелии тревожные подозрения.

 Она видела его за несколько минут до того, как больная женщина позвала его, и тогда его взгляд был взглядом человека, смирившегося с болью потери любимого человека.

И не только в этот раз, с тех пор как болезнь поразила благородную даму, она часто слышала из уст маркиза фразы сожаления, что он скоро станет вдовцом.

В чем же тогда причина этого внезапного и трагического отчаяния, которое она только что в нем заметила?

Офелия решила выяснить эту тайну, заключавшую все это, а маркиз торопливой походкой вошел в свой кабинет.

Маркиз сел и приготовился прочесть знаменательный документ.

«Сегодня, 15 Сентября, 19… моя мучительная материнская боль, чувствует утешение…»

Затем маркиза своей рукой, почерк которой он сразу узнал, что новорожденный, наследник маркиза, умер в течение нескольких часов после того как появился он на свет, подменили на сына какой-то крестьянки.

          Совершая столь гнусный поступок, я не руководствовалась никакими эгоистическими мотивами, чтобы сохранить твою любовь, Эдуардо.

Доктор предсказал, что я никогда больше не смогу стать матерью!

О! В тот момент я предпочла бы услышать из его уст, что меня постигнет смерть!

И тогда Эдуардо, в моем сердце появился ужасный план.

Что я должна скрыть смерть наследника, у которого больше не было будущего.

Потом я представила, твои проклятия, когда ты узнаешь, что теперь я не смогу иметь детей!

И эта навязчивая идея, представившая моё будущее без твоей любви, победила все мои угрызения совести.

Случай пришел мне на помощь.

Я знала нескольких поденщиц, которым судьба, по жестокой иронии судьбы, каждый год давала ребенка.

За несколько дней до смерти существа, рожденного из моего чрева, эти несчастные видели, как их многочисленные дочери в бедности продолжали рожать.

И моя горничная Франциска — может помнишь её? Подала мне идею купить у них новорожденного.

 Я согласилась, и фермеры продали ребенка за пять тысяч песо, плоть от их плоти, не вдаваясь в подробности, кто покупатель, новорожденного, который, в конце-концов, был для них лишь обузой. Никто не раскрыл мою тайну, Эдуардо, потому что Франциска, моя единственная сообщница, унесла ее с собой в могилу, она умерла в Лос-Анджелесе.

 Маркиз прервал это ужасное письмо. Холодные капли пота выступили у него на лбу.

Вдруг его кулаки сжались. Его сын… Альфредо, которого он считал своим наследником…

Де Бриальмон выглядел бледным и онемевшим.

 Тот сын, к которому он расточал свою нежность, который был его гордостью, был ему чужим, сыном простолюдинов…

В течение часа, погруженный в такие мучительные мысли, аристократ оставался нечувствительным ко всему, кроме своих мучительных мыслей.

 О! Хватит ли у него мужества, чтобы продолжать играть роль любящего отца?

В этот момент Альфредо заглянул в кабинет и был удивлен, увидев огорченное выражение лица Катамарки.

— Маме хуже? — спросил он его с тревогой.

Маркиз ответил грубо, почти раздраженно:

— Нет.

Альфредо замер на минуту, сохраняя тягостное молчание.