Ромео выпил йод!

Глава 7

Глава 7.

В то утро Полину Аркадьевну скрутил приступ артрита.

Суставы горели огнём, и терпеть не было никакой мочи, а последняя пачка «Мильгаммы» как назло оказалась пустой. Старушке не хотелось беспокоить внука, отвлекать того от важной пары.

Он у неё студент-филолог, её самая большая гордость и радость.

Поэтому решено было самой отправиться за медикаментами, тем более в движении боль казалась менее сильной, чем в состоянии покоя, да и аптека была через два дома, не так уж это и далеко.

Наспех одевшись и приведя себя в порядок, она вышла на лестничную клетку. Не торопясь закрыла входную дверь, крепко ухватившись за перила, поставила дрожащую ногу на ступеньку и тут услышала нервные голоса.

Женщина говорила скучающим тоном, полным надменности и скуки, и Баба Поля сразу же узнала в ней соседку Юнону.

Всегда Чакрацкая для интеллигентки родом из Питера была словно диковинная птица: шикарная пава, которая перья свои распустит и идёт, на всех косо смотрит.

Мужчина же говорил отрывисто, и его тихий голос нет-нет да и срывался, переходя в истеричные ноты.

В нём Баба Поля почти сразу признала Генку, названного сына Чакрацких, но на самом деле родом мальчишка был из детского дома.

Этот факт знали все соседи, но старались тему эту не мусолить, ведь люди сделали доброе дело, взяли к себе пацанёнка-беспризорника лет двенадцати — молодцы, одним словом...

— Она всё узнает. Я должен ей сказать, — произнёс Геннадий, дрожа как осиновый лист на ветру.

— И в какого ты такой идиот, скажи мне, Геночка? Эх, да, наверное, в мамашу свою наркошку или в папашку-сантехника... — произнесла Юнона спокойно, со всей ей присущей выдержкой и самообладанием.

— Мне надоели твои унижения! Заткнись! — выплюнул неожиданно зло парень.

Этажом ниже послышалась возня и прозвучал тихий и рваный вскрик. Полина Аркадьевна со страху вцепилась в перила, забыв про всё на свете.

Аптека и больные суставы отошли на второй план.

С ужасом и природным любопытством она вслушалась в то, что происходит там, и у неё натурально холодели внутренности.

— Отпусти меня, придурок! Пусти, я сказала! — пропищала Чакрацкая, но пасынок не слушал. Крепко схватил её за плечи и удерживал, сам не зная, что делать дальше.

Ярость кипела в нём холодным ключом и требовала найти выход, который обязательно должен был облегчить мучения.

— Заткнись, заткнись, заткнись! Всю жизнь мне испоганила, сука!

Старушка ойкнула и тут же закрыла рот рукой. Какой кошмар, какое душевное смятение она испытала — одному только Богу и известно.

Гена, всегда вежливый, добрый мальчик с холодными и грустными глазами, открылся ей в тот миг с совершенно другой, противоположной стороны: тёмной, неизвестной и отчаянно пугающей.

— Ха! Испоганила, говоришь? Ах, обмануть меня не трудно! Я сам обманываться рад! Ха-ха-ха... — Юнона заливисто расхохоталась, а потом серьёзно произнесла:

— Дави-дави на шею. Сжимай пальцы покрепче, милый! Но мы оба знаем, что ты сам этого хотел! Я тебя в койку прыгать не заставляла...

— Мне было всего шестнадцать, чёртова ты извращенка!

— Не всего! А уже, УЖЕ! Целых шестнадцать, здоровый лоб... Про возраст согласия слышал что-нибудь? Да и не насиловала я тебя вовсе, хватит! Да и между нами, тебе же понравилось, так?

Женщина снова рассмеялась, и парень оттолкнул приёмную мать от себя с тихим шипением:

— Тварь вонючая...

Юнона наткнулась спиной на подоконник, выпрямилась и закурила, пока Гена натурально бился головой о бетонную стенку и что-то без конца бормотал.

Полина Аркадьевна наблюдала за невообразимой сценой, раскрыв рот, — это было подобно бразильской мыльной опере, причём самой забористой, прямиком из прошлого. С таким интересом старушка смотрела только очередную серию «Рабыни Изауры».

Но страсти улеглись, что явно в тот момент сказалось благотворно на слабом сердце Бабы Поли.

На этаже установилась тишина, а потом твёрдый, хорошо поставленный голос работницы музея отрезал:

— Если ты ей хоть слово скажешь, пеняй на себя, понял меня, выродок малолетний? А теперь в ресторан поехали, счастливую семью изображать будем.

Чакрацкие удалились.

Они наверняка и не подозревали, что в их слишком личной беседе будут задействованы чужие уши, но зря не подстраховались, ибо столь яркий эпизод пожилая вдова ювелира Корикова помнила так, будто это всё происходило вчера.

Во всех деталях и со всеми пикантными подробностями.

— Бедная, бедная Яниночка... Чистый цветочек, нежная роза среди гнилых сорняков...

причитала сейчас Корикова.

— Наверняка узнала об этой грязи, не выдержала такого удара... Организм ослаб, видать... А кто, скажите мне, милочка, выдержал бы? Родная мать и любимый... Вы знаете, Яночка же обожала этого приёмыша без памяти...