Роза с мусорной кучи

VII. Гроза и пикник

За тот небольшой промежуток времени, что Меропа провела в доме Реддлов, погода успела испортиться – на солнце, ещё недавно ярко светившее, наползли тучи, зелёная трава приобрела сероватый оттенок, а откуда-то сверху донеслось недовольное ворчание, словно там, на небе, ворочался огромный разбуженный зверь. Впрочем, Меропа, раздираемая собственным зверем, яростно скребущимся в грудную клетку, почти не заметила перемены погоды.

«Он меня не любит! Никогда не любил и никогда не полюбит!» – всхлипывала она, несясь по улице, спотыкаясь, наталкиваясь на прохожих – к счастью или к несчастью, их стало заметно меньше, – шарахаясь и несясь дальше под удивлённые возгласы и проклятия.

«О Мерлин, какая же я была дура, что посмела надеяться!» – из её груди снова вырвался громкий всхлип. Мысли Меропы судорожно метались, пытаясь найти хоть какой-нибудь выход, и разбивались о глухую стену отчаяния, не находя ничего.

«Зелья больше не осталось, всё разлилось. Если я вернусь к Юноне, она наверняка будем следить за мной и не позволит мне сварить новое зелье. Если я останусь здесь... или пойду куда-нибудь ещё... Мне же совсем некуда идти!»

На миг Меропе представилась совершенно безумная картина: вот она, купив ингредиентов на заработанные деньги, снова варит любовное зелье, изменив внешность или став невидимой, прокрадывается в дом Тома и подливает ему зелье в виски. Том выпивает и вспыхивает безумной страстью, он забывает всё, что было раньше, находит Меропу и увозит её на край света, подальше от Юноны, Сесилии, Морфина...

«А потом, в один прекрасный день, действие зелья ослабнет, а ты не успеешь вовремя сварить новое», – прошептал безжалостный голос, очень похожий на голос Юноны Уэнтворт. «И как ты думаешь, обрадуется твой драгоценный Том, узнав, что его любимая – колдунья, приворожившая его с помощью зелья? Он устроит тебе такое, что случившееся сегодня покажется мелкой неприятностью».

Меропа остановилась, тяжело дыша и держась за бок, и обнаружила, что находится на окраине Литтл-Хэнглтона, возле лачуги Мраксов. Обессиленная быстрым бегом, она прислонилась к стене, чтобы передохнуть, закрыла глаза, и в её сознании явственно возникла картина: вот Том, околдованный любовным зельем, протягивает руки, чтобы обнять её, прижимает её к стене, запускает пальцы в её тёмные волосы, распуская косу, наклоняется, чтобы поцеловать Меропу в губы...

– Нет, – выдохнула она, с ужасом понимая, что не может думать о Томе Реддле без того, чтобы не вспоминать, как она хватал её за шею, кричал и встряхивал её, как тряпичную куклу, пытаясь вытрясти признание.

– Я не люблю его, – прошептала Меропа, ощупывая шею и чувствуя боль, вызываемую тем, что она задела синяки, оставшиеся от пальцев Тома. – Я не люблю его... и, возможно, никогда не любила. Он причинил мне боль... Он такой же, как мои отец и брат. Я его ненавижу!

Если бы кто-нибудь в этот момент оказался рядом и увидел Меропу, то, несомненно, подумал бы, что она сошла с ума – так резко она дёрнулась, отшатываясь от стены и вытаскивая из сумки волшебную палочку. Странные, пугающие мысли зазмеились в её мозгу. Убить Тома... Убить их всех, взорвать весь их проклятый роскошный дом! В конце концов, разве она не чистокровная волшебница? Разве в ней не течёт кровь Салазара Слизерина?

«Но ты навредишь и Сесилии», – проговорил внутренний голос – сейчас он напоминал не то голос Юноны Уэнтворт, не то голос матери Меропы. «Она не сделала тебе ничего плохого, наоборот, она защитила тебя. И люди в деревне – разве они в чём-то виноваты?»

«Я столько лет жила бок о бок с ними, мучимая отцом и братом, а они ничего не заметили. Никто даже не пробовал мне помочь», – возразила самой себе Меропа. «Надо мной смеялись, когда я выходила на рынок, на меня показывали пальцами, меня называли сумасшедшей...»

«Оставь их, Меропа! Оставь их и уходи!» – голос почти кричал, и она тоже закричала, чтобы заглушить его.

– Ненавижу!

Она махнула палочкой – наискосок, сверху вниз, как Морфин, бывало, махал ножом, и из палочки вырвался пучок искр. Они упали на траву, немного померцали и погасли, и тут же, словно отвечая на ярость Меропы, сверкнула вспышка в небе. Давешнее ворчание стало громче, и почти сразу Меропа ощутила на лице влажные капли. Дождь пошёл быстро – сильный и холодный, размывающий землю, прибивающий траву, превращающий дорогу в непроходимую слякоть. Люди бежали в дома, стремясь укрыться, а Меропа стояла возле старой лачуги, принёсшей ей столько несчастий, и хохотала, не осознавая, как она в этот миг похожа на своего брата.

– Ненавижу! Ненавижу, ненавижу! Вот вам всем! Вот!

Всплески огня из волшебной палочки чередовались со вспышками молний и ударами грома. Меропа очень быстро промокла до нитки, её всю трясло, но она не осознавала этого, продолжая косить неровными ударами траву и ветви деревьев, прожигать дыры в живой изгороди, взвивать маленькие смерчи из земли. Несколько беспорядочных заклятий попало в окна лачуги, с таким трудом восстановленные ею месяц назад, и стёкла разлетелись вдребезги. Осколки брызнули на ноги Меропы, она ощутила болезненные уколы, но только ещё громче расхохоталась.

– Инсендио!

Живая изгородь вспыхнула, но тут же была потушена сильным дождём. Меропа подняла палочку, придумывая, чтобы ещё такого разрушить, но тут сквозь дождь и ветер до неё донёсся срывающийся голос:

– Меропа, что вы делаете? Остановитесь!