Рождение Бури

Глава 5 Западня

Глава 5 Западня

Глоттенбург дышал гнилью. Воздух был густым от запахов прокисшего теста и прогорклого масла, а под ногами хрустели осколки карамельных витрин, словно кости забытых жертв. Даже солнечный свет здесь казался жирным и нечистым, оседая на коже липкой плёнкой. Они двигались по узким проходам, где руины господствовали над редкими уцелевшими домами – те торчали из темных пастей улиц, словно гнилые зубы в разинутой челюсти. Как и подметил Димитр, местные твари действительно ненавидели солнечный свет. Перцы, похоже бывшие местной стражей, желеобразные черви с пастями пиявок, влажно блестевшими крючками грильяжных зубов, эти могли выскочить из сливных отверстий канализации. Иные кошмары – например, жуткие подобия бродячих собак. Те больше всего напоминали заплесневелый пирог с булькающим в провале спины расплавленным сыром, на четырех тонких, хрупких ножках из засохшего теста. Эти твари, лоснящиеся жиром, любили плеваться сгустками перегретого вонючего сыра. Другие походили на раздутые от гнили пирожки или эклеры, источавшие смрад давно стухшей начинки. Последние, с короткими лапами из мастики, скорее ползали, чем бегали, однако имели пасти утыканные острыми «зубами» из гвоздик. Пирожные твари атаковали стаей, используя численное преимущество. Одна отвлекала, брызгая кипящей начинкой, пока другие заходили с флангов.

Именно такая стая – штук семь отборных уродцев – выкатилась на них из очередной зловонной подворотни, залитой тенью. Атака была стремительной и неожиданной. Несколько вонючих плевков расплавленного сыра достигли цели. Полли вскрикнула, схватившись за обожженное плечо: на коже мгновенно вздулся багровый волдырь. Виктор, прикрывший ее щитом с опозданием, получил шипящий сгусток в предплечье – кожа задымилась, запахло паленым мясом.

Но хуже всех пришлось Димитру. Один из «пирожных» монстров, булькая яростью, как бешеная шавка, юркнул под его запоздалый щит и впился гвоздичными зубами в штанину, а затем и в икру! Острые клыки пронзили ногу, парень взвыл от неожиданности и резкой боли. Тварь, похожая на раздувшийся от гнили эклер, булькала и рычала, вгрызаясь глубже, не реагируя на уколы рапирой по своему дрожащему, проминающемуся телу. Алая кровь проступила сквозь ткань, но хуже было ощущение, как его кровь моментально впитывалась в пористое тело твари, заставляя её раздуваться. Угомонилась она лишь после свистящего удара воздушного лезвия Марго, рассекшего тварь надвое и залившего мостовую все еще побулькивающей смесью жира и сыра.

На этот раз лечение было быстрым и точечным. От ожогов не осталось и следа через пару минут; свою рану Димитр затянул тоже почти мгновенно – на месте укуса остались лишь две аккуратные точки. Он сжал кулаки, ощущая холодок решимости по спине: время экспериментов кончилось. Надо работать по-настоящему, иначе пророческие слова Виктора обернутся катастрофой. Над группой развернулась сеть лечебного контура, это требовало больше сил и концентрации, но почти мгновенно накрывала пораженную часть изумрудным сиянием затягивая раны.

Последующие полчаса прошли в редких, но яростных стычках с местной фауной. Группа, держась ближе к солнечным пятнам и отстреливаясь огненными иглами и разрядами молний, преодолела несколько кварталов. Дважды Полине пришлось прикладывать ладонь к спине подруги, передавая ей свою энергию. И вот они вышли на огромную, пустынную круглую площадь. Пряничную плитку мостовой покрывала сеть трещин и множество пятен неопознанной грязи. А на противоположной стороне... возвышалось нечто.

Башня не просто стояла - она пульсировала. Плесень на верхних этажах ритмично сокращалась, как лёгкие, а в трещинах основания виднелись тёмные прожилки, похожие на вены, как памятник кулинарному безумию. Каждый этаж – из разного сорта. Первый: массивные, потрескавшиеся бруски пармезана, источающие терпкий аромат. Второй: медово-золотистый, с крупными дырами – эльдоранский Уэнслидейл. Третий: мертвенно-белый, как мел, покрытый липкой росой – орочий сыр из конского молока. И наконец, четвертый: с густой сетью сине-зеленой плесени – лирийский сыр, некогда элитный, ныне явно перезревший. Венчал это великолепие искривленный шпиль из жженого сахара, на острие которого балансировал позолоченный карамельный петушок расписанный глазурью, сейчас наполовину облезлый, Петушок на шпиле повернул голову, и его карамельный глаз на миг вспыхнул красным,

– Сюда бы бочку меда... и телегу спелого винограда... – почти промурлыкала Марго, не отрывая восхищенного взгляда от сырного колосса. – ...и пару недель не беспокоить...
Девушка зажмурилась. Воспоминания нахлынули: лирийский сыр... Отец покупал его редко, хоть и мог позволить себе такое ежедневно. Он считал, что дочерей баловать вредно, особенно в гастрономическом плане, предпочитая дарить «нужное» – как место в Академии. Кусочек этого пикантного чуда с голубой плесенью бывал в доме лишь по большим праздникам, превращая ужин для сырной души Марго в таинство.

– Он же весь в плесени! – брезгливо скорчила носик Полли, следя за мечтательным выражением лица подруги. – Испортился ужо давно! Будешь и тут ждать, пока я у дубов прощения за твои хотелки вымаливать буду? – язвительно бросила она, оглянувшись на приотставших и настороженных парней.

– Полли, – терпеливо вздохнула черноволосая, – это специальная, благородная плесень! С ней сыр становится... – Марго задумалась, подбирая точное слово. – ...Изысканным! Чуть острым, с благородной горчинкой... А если капнуть сверху густого меда... – Она сглотнула слюну, представив вкус. – ...который сладкой волной оттенит всю эту глубину... Клянусь, как только выберемся, раздобуду кусок лирийского, банку лесного меда и бутылку выдержанного ританского красного! Устроим настоящий пир!

Пока девушки спорили о тонкостях сырного этикета, Виктор неотрывно сканировал площадь. Его шея напряженно вертелась, взгляд метался по темным проемам и крышам, пальцы нервно постукивали по прикладу револьвера.
Димитр, заметив эту нервозность, нахмурился:
– Ты чего такой дерганый, Вик? Тишь да гладь. Вроде все спокойно.