Рождение Бури

Глава 9 Когда солнце танцует с дождем

Глава 9. Когда солнце танцует с дождем.

Общими усилиями, в четыре пары рук, вокруг Клариссы расчистили круг метра два в поперечнике. Мелких монстров просто отшвырнули подальше, крупных Виктор осторожными фаерболами расплавил, а Марго легкими потоками ветра сдула остатки луж в сторону. Наконец площадка оказалась свободной от ледяных «пациентов».

Полли нырнула в свой мешок, едва не исчезнув в его глубинах. Наконец, со дна она извлекла небольшой холщовый мешочек, туго перетянутый бечевкой. В процессе поиска на свет появились несколько свертков с бутербродами; один из них Марго выхватила практически из-под носа подруги, едва та разжала пальцы. Сорвав бумагу, она впилась зубами в содержимое. Виктор удивленно поднял бровь.

— Фто? — Марго с набитым ртом действительно напоминала хомяка, дорвавшегося до зерна. — Я кофда нерфничаю есть хочу.

Виктор молча поднял еще один сверток и протянул его Димитру.
— Ешь, силы нужны, — отстегнул он от пояса небольшую плоскую фляжку и вручил приятелю. — Легкий энергетик. Взбодрит, разгонит кровь. Только не переборщи.

Тем временем Полли боролась с завязками мешочка. Обычная бечевка была затянута хитрым узлом и скреплена крупной восковой печатью. Вместо герба в центре был вдавлен медово-золотистый желудь. Какими-то ловкими манипуляциями Полли вынула желудь – печать мгновенно раскололась и рассыпалась в невесомую пыль. Развязав горловину, она высыпала на землю у ног Клариссы пригоршню самой обычной, казалось бы, земли, сформировала аккуратную горку и воткнула в ее центр желудь. По поляне пополз густой запах перегноя и грибов. Затем она достала из поясной сумки крошечную бутылочку из прозрачного стекла, внутри которой искрилась и переливалась лазурная жидкость. Тяжело вздохнув, Полли полила земляную горку из фляги, а потом осторожно капнула на нее несколько капель из склянки. Бутылочку она тут же закупорила и спрятала обратно. Запах леса усилился, смешавшись с ароматом родника и свежей грозы.

Несколько плавных пассов и тихий речитатив – и кучка земли потемнела, разбухла и словно задышала. Полли начала насыпать вокруг декана ровный круг из земли радиусом в полтора метра. Круг получался тонким – мешочек был невелик. Последние сантиметры она буквально выскребала пальцами. Рядом с миниатюрной грядкой, воткнулись крохотная лопатка и деревянный гребень, который девушка вынула из своих волос. Золотистые пряди рассыпались по ее плечам. Полли сбросила сапожки, вставая босиком на прохладную землю. У ног Клариссы возникла неглубокая чаша из потемневшего от времени дуба. Туда Полли вылила остатки воды из фляги. Словно из воздуха в ее руках материализовалась длинная деревянная спица с внушительным навершием из горного хрусталя. Легко уколов палец острием, Полли дождалась капельки крови и коснулось ею хрусталя. Спицу она установила с другой стороны декана, так, чтобы блики от нее играли в воде чаши.

— Теперь тишина. Никто не подходит и не отвлекает, — велела друид. Глубоко вдохнув, она раскинула руки в стороны, приподнялась на цыпочки и чистым, звонким голосом провозгласила: — Алор'энде линта а'тель'пелен!

Едва имя ритуала сорвалось с ее губ, произошло нечто удивительное. Глубокая, тихая уверенность наполнила Полли. Слова, которые она зубрила по учебникам, зазвучали с совершенной, певучей чистотой, будто родным языком. Не на Старо-Терранском, а на истинном Квэнья, древнем и благородном:
A! Calo lúmë ya lendë i lissë oio.
(А! Свет времени, что плывет вечно сладостно.)
A! Úrë nénëva, miquilis ilcalassë.
(А! Тепло дождевое, как поцелуй света.)
Полли ощутила не только направляющие прикосновения, но и волну... тоски. Глубокой, древней, как сами корни мира, тоски по родной плоти и крови. Она проникла в каждую клеточку, не как боль, а как щемящее чувство долгой разлуки, наконец-то подошедшей к концу. Ее руки, поднятые для ритуала, двигались с непривычной грацией – плавно, точно, вычерчивая сложный танец, который она никогда не разучивала. Казалось, чьи-то большие, теплые ладони бережно обхватили ее запястья и локти, направляя каждое движение с безмерной любовью и терпением. Направляя руки Полли, дух-хранитель не заставлял, а предлагал. Его прикосновения были бережными, почти робкими, полными страха спугнуть или навязать. Он ждал так долго, что мог подождать еще мгновение выбора. Сила, струившаяся через Полли, была не цепью, а протянутой рукой – готовой сжаться в дружеском рукопожатии или отступить, если ее оттолкнут. Радость от нахождения потомка смешивалась с мучительной тревогой – а примет ли она дар? За спиной ощущалось могучее, спокойное присутствие. Не угрожающее, а древнее и бесконечно доброе – словно дух вековой горы, одетой в леса, или самого старого дуба в мире, наблюдающего за ростком. За спиной... не просто присутствие. Оно дышало на ее шею теплом, похожим на дуновение летнего ветра в лесу, и в этом дыхании была вся горечь тысячелетнего одиночества и радость от нахождения потерянного дитяти. Полли вдруг поняла - это существо ждало. Ждало века, тысячелетия, храня верность угасшему роду, надеясь на чудо. И это чудо было в ней, в ее венах. Это могучее, спокойное присутствие... было пронизано тихой, всепоглощающей грустью. Грустью по смеху детей под сенью Меллорна, по шепоту влюбленных у его корней, по мудрости старейшин, чьи жизни оно благословляло. И теперь, в этом крошечном ростке священного древа и в девушке, чья кровь отозвалась на зов, оно наконец чувствовало – дом может возродиться. Эта надежда была почти невыносимой после стольких лет молчания. По коже Полли пробежали мурашки – не от холода, а от странной легкости в костях, от чувства, будто ее тело становится чуть иным, пластичным, готовым принять иную, древнюю форму. В горле запершило, и она вдруг ощутила вкус дикого меда и дубовых листьев на языке – вкус прародины ее крови.

Валериан, освободивший одну конечность, замер, прислушиваясь. Нечто скреблось в глубине его пустой грудной клетки, обтянутой пергаментной кожей, словно червь-древоточец. Слов он не слышал, но потоки энергии начали меняться – закручиваться и притягиваться к земле неподалеку от его сырного склепа. Поняв, что происходит, лич едва не взвыл. Увы, клыкастая пасть была забита сырными обломками. Но он был готов хоть землю грызть. Если кто-то додумался провести ритуал укоренения здесь, в этом извращенном городе, то Валериану хотелось быть как можно дальше от этого безумца, особенно в тот момент, когда хаос Глоттонбурга столкнется с силой Порядка. Валериан оцепенел... Его костяную суть выворачивало не только от священной силы древа, но и от самого звучания древнего Квэнья в устах полукровки. Это был гимн жизни, столь же чуждый и болезненный для него, как солнечный свет. А проблеск истинной эльфийской крови в Полли... он чуял ее теперь, как запах гниющего леса для живого, и это вызывало лютую, иррациональную ярость – ярость отверженного перед лицом возвращающегося величия.