Рождение дракона

3. Кровь на снегу

«Нет безумия страшнее, чем у матери, теряющей свое дитя.»

Холоднее снега, что укрывает бескрайние северные равнины.

Громче ветра, что ревет в свинцово-серых скалах.

Жалобнее зверя, не добитого охотником и умирающего от боли…

…звучит крик матери, отчаянно пытающейся защитить своего ребенка.

Буря выла не переставая, несла по воздуху колкие частицы льда, что без устали впивались в хрупкое тело, жалили обнаженную кожу, в клочья истрепали некогда сильные, красивые крылья, и окровавленные лохмотья теперь лишь волочились следом, цепляясь за острые края изломанного наста. Юная Ла из клана Камня уже не чувствовала боли или усталости – она лишь знала, что нужно ползти дальше, и, выбрасывая вперед руки, цеплялась ими за снег, чтобы, извиваясь, подтащить ноющее до самых кончиков пальцев тело.

Она. Должна. Идти. Дальше!

Должна…

Рывок. Рывок! Еще один! Огромный живот терся о снег, и маленькое существо, заключенное в ее чреве, все чаще и чаще заявляло о своем присутствии, толкая мать, словно пытаясь сказать ей что-то, сообщить, что уже совсем скоро оно наконец-то покинет ее тело и превратится в совсем еще маленькую, но такую теплую, трепещущую на ветру жизнь… Откуда ж ему было знать, что Ла сейчас из последних сил ползет по еле заметной, быстро заносимой снегом тропе, по которой когда-то – то ли несколько часов, то ли целую вечность назад – прошли ее соплеменники, задолго до того, как началась эта ужасная буря?

Откуда ж ему было знать, что жизни ему отмерено – всего лишь горсточка снега, стремительно тающая в пока еще теплых ладонях?..

Клан Камня уходил в спешке, взяв с собой лишь самое необходимое и понадеявшись, что изгнанники удовлетворятся оставленными шкурами, изделиями из кости и блестящими камнями, не станут преследовать стариков, детей и израненных воинов, тех, кто еще мог стоять на собственных ногах. Нападение было неожиданным – в такую погоду, в самый разгар зимы, никто не предполагал, что отщепенцы племен, о которых только накануне заговорили у костра вернувшиеся охотники, осмелятся сбиться в стаю, посреди морозной ночи покинуть теплые пещеры и отправиться на кровавый промысел. Их нападение было неожиданным, быстрым и безжалостным: их было мало, но они были готовы драться до последней капли крови, поэтому легко смяли не успевших опомниться драконов Камня, обратив их в бегство, точно стадо безмозглых срраа.

Тут уж было не до помощи слабым – каждый дракон, способный двигаться самостоятельно, был на счету, и Ла, чей супруг пал во время сражения одним из первых, могла рассчитывать только на себя… Глупая! Какая же глупая! Она надеялась, что справится – легкокрылая Ла, лучшая охотница, всегда возвращавшаяся домой с полной связкой еды. Она думала, что дойдет – быстроногая Ла, взапуски бегавшая с любыми драконами, предлагавшими ей разделить с ними ложе… Откуда ж ей было знать, какой невероятной тяжестью обернется для нее ее раздувшийся от бремени живот, какой усталостью нальются сбитые в кровь ноги, каким туманом обернутся в голове мысли, опутывая сознание и не позволяя сделать ей еще один, один-единственный рывок вперед…

О, если бы только стихла эта пурга! Если бы только расчистилось небо, и она смогла хотя бы видеть, куда она ползет – и ползет ли вообще! Но небо словно смеялось над ней, посылая все новые и новые порции колючего, холодного снега, что залеплял глаза и уши, сковывал тело и лишал разума, превращая когда-то гордую и прекрасную драконицу в жалко трепыхающееся, облепленное полурастаявшей белой массой существо, что уже даже не ползло – просто корчилось, как слизняк, в бескрайних сугробах, обхватив живот и словно бы пытаясь удержать своего малыша внутри, защитить его от мороза своим телом… потерпи, маленький! Потерпи!..

Да только с природой не поспоришь. И ровно в срок тело юной Ла выгнуло от боли, когда внутри нее что-то лопнуло и разорвалось, и она почувствовала, как что-то обжигающее стекает по ее онемевшим ногам… если бы оно только осталось там, внутри! Если бы только послушалось… Но маленькое существо не знало ни о каких опасностях, таящихся снаружи, и продолжало рваться на волю, пока, наконец, крик новорожденного не утонул в реве бурана, заставив его едва живую мать буквально вскинуться на месте и вслепую потянуться к маленькому мокрому созданию, отчаянно извивающемуся в своей ледяной колыбели.

Пахло кровью, но этот теплый запах быстро заметало снегом, и Ла, не в силах больше ничего поделать, спрятала малыша на груди, накрыв его изувеченными крыльями и изо всех сил скрючившись на снегу, подставив плетям бури свою беззащитную спину. Она знала, что умирает – кровь, толчками выходившая из ее тела, уносила с собой последние крупицы тепла, и драконица слегка вздрогнула, почувствовав, как что-то коснулось ее окровавленных бедер, как влажный язычок провел по ее коже… Истрескавшиеся от мороза губы приподнялись в полубезумной улыбке, и, одной рукой прижав к себе недовольно пищащего детеныша, вторую она положила на свой изодранный живот.

В темноте самодельной берлоги внезапно стало очень душно, и какой-то не очень приятный влажный звук заглушил вой бури – правда, лишь на несколько мгновений, после чего раздалось тихое булькающее шипение.

Внезапно выпущенный на свободу малыш с радостным писком бросился к теплой, вкусной жидкости, которой внезапно стало намного, намного больше.

И юная Ла, удовлетворенно вздохнув, наконец-то закрыла глаза. Ее тело словно бы растворилось облачком пара, унеся с собой боль и страдания… и даже снег, что так долго бил ее по лицу и колол глаза, больше не был холодным.

Снег был… мягким. Мягким и теплым, как ее новорожденный детеныш, что сейчас с жадным чавканьем зарылся в распоротый материнский живот.

До чего же хорошо…