Рождение дракона

7. Из чего рождается река

«Во всем, что нас окружает, живет своя душа…»

Когда река становится рекой?

Когда ее наносят на карту?

Когда утлая лодчонка, недовольно переваливаясь с боку на бок, преодолевает первый порог и, донельзя довольная собой, задирает деревянный нос?

Или все же когда – тенью на рассвете, рябью на воде, каплями росы на кончиках листьев – река в какой-то момент понимает, что перестала быть просто ручьем?

Она изменяется. Преображается. Что-то уходит – беззаботная юность говорливого источника – но что-то приходит взамен. Что-то важное. Что-то очень-очень нужное этой самой реке, что-то, чего она не осознавала прежде… и пестрые камушки на дне становятся крепкой чешуей, отполированная водой коряга отражается в изгибе рогов, шелковистая ряска превращается в струящуюся гриву – вы видели когда-нибудь волны, с которым он гоняется за водомерками? Вы слышали, как шуршат камыши, в которых он пугает говорливых уток?..

Он не помнит, кто он, не помнит, откуда пришел и для чего появился на свет. Его рождение – такой же естественный процесс, как пробивающаяся между сугробов молодая трава, как появление листьев из почек, как кипенно-белые цветы на словно бы нарисованных тушью вишневых ветках: не нужны объяснения. Не нужны слова. И его не волнует, что поблизости нет ни отца, ни матери, что само его имя – вечно изменчивый шепот воды, каждый миг новый... ведь для счастья ему вполне достаточно расцветающих по вечерам кувшинок и смешных лягушек, что с громогласным «кво-о-ок!» прыгают в набегающую волну – только и видели две перепончатые лапки!

Он не живет так, как живут простые рыбы или черепахи – он есть, но в то же время его как бы и нет, потому что он здесь и всюду, у истоков и в устье, на том берегу и на этом, в сердце самой быстрой стремнины – и в крошечном заливчике, сплошь заросшем речной травой. Невидимый, но ощущаемый всеми, кто умеет замечать, он шумит в тростнике, присматривая за играющими выдрятами, он с рычанием бросается на ядовитую гадюку, подкрадывающуюся к гнезду отлучившееся от птенцов цапли, а, подустав, лениво нежится на теплых камнях и стряхивает с ивовых ветвей старые куколки цикад, хотя глупые люди все равно думают, что это бьет хвостом крупная рыба. И тут же бегут поклониться «речному богу», чтобы послал хороший улов, и тянут из сараев сети, отправляясь на промысел…

Что тут остается делать добропорядочному дракону? Только выслушивать их мольбы, после чего – зависит от настроения! – или отправляться за слабыми сухопутными существами, загонять прямо к ним в руки жирных угрей, неторопливых карпов, вкусную чавычу – или же обиженно плескать в лицо водой, пугая редких горчаков, не давая им запутаться в веревочных ячейках: нечего, нечего скупиться на угощение, нечего забывать о моем существовании, полагаться на привередливую удачу! Ему строят храмы и возводят скромные святилища, больше похожие на груды кое-как сложенных камней, ему приносят красивые блюда с белым рисом и вареные клубни на лопуховых листьях – а дракон смеется, обвивая резные колонны или прячась за алтарем из красиво обточенного валуна, и даже не пытается прогнать юркую лису, подбирающуюся к «его» подношению без спроса.

Никогда не угадаешь, что ему понравится, а что оставит равнодушным: драгоценное жемчужное ожерелье, привезенное из-за южного моря, небрежно сбрасывается в воду и рассыпается множеством сверкающих искр, тогда как доверчиво оставленная игрушка еще долго крутится и сверкает разноцветными бочками, и дракон ловит ее, как кошка, переворачивая и перебрасывая из лапы в лапу – после чего все-таки загоняет толстого карпа в выкопанную для него у берега ловушку, и смеется голосами поднявшихся из камышей выпей, когда радостные дети поутру являются за своим невиданным уловом.

Его пытались ловить. Пытались приручать. Пытались изгонять, дабы на замену старому богу явился новый, более сговорчивый… а он смеялся в ответ. Люди, глупые люди полагали, что имеют над ним хоть какую-то власть. Люди, эгоистичные, безрассудные существа – вспоминали о нем лишь тогда, когда это действительно было им нужно: перебив всю рыбу, молили о новом улове, засеяв поля на склонах гор, просили послать еще одну дождевую тучу… А дракон все равно откликался на их просьбы. Все равно просыпался – уставший, измученный, растративший силы – чтобы позволить явившимся мастерам спокойно достроить новый мост через его текучее тело… или снести его одним ударом, разметать по бревнышку, переломать и выбросить на берега! По-детски капризный, по-старчески мстительный, во многом следующий своим прихотям и сиюминутным желаниям – временами он бесновался как демон, без лишних сожалений сметая в бездну сотни человеческих букашек, а временами проявлял удивительную сострадательность, осторожно вынося на берег свалившуюся в реку девочку, мокрую, зареванную, едва живую от страха…

Быть может, поэтому в него и продолжали верить?

Даже когда деревянные мостки заменили каменными – уже не придется бояться, что их унесет вместе с паводком, отрезав все пути к дальнему концу долины. Даже когда на месте бедных деревушек выросли мегаполисы – больше не было необходимости трудиться на рисовых полях или с утра до вечера рыбачить, чтобы не умереть от голода следующей зимой. Даже когда некогда свободно разливавшаяся по полям река оказалась заключена в грубые объятия набережных – больше не вырваться, не затопить поля, не пройтись по улицам всесокрушающей волной, вселяя трепет в сердца смертных!..

Они все равно продолжают приходить. Продолжают оставлять свои подношения. И верить.

Потому что знают: река становится рекой только когда у нее появляется свой собственный дракон.