Рождение грёзы

Глава 17. Чтецы

Дармин

Мужчина просыпался тяжело, с мучительным усилием, словно после жестокого похмелья, вырываясь из призрачно-розового угара, в котором вязли и медленно переворачивались его мысли. Во сне он видел её — такую живую, настоящую, только глаза Катерины горели ярко-жёлтым пламенем, а радужка, казалось, раздвоилась, превращаясь в нечто дикое, но невероятно манящее. Её губы коснулись его, он чувствовал её запах — терпкий, с горьковатой нотой, на вкус, словно самый сладкий фрукт. Даже сейчас он ощущал её присутствие рядом, будто она лежала на соседней подушке, и стоит ему открыть глаза — он увидит её, сонную, тёплую от недавнего сна и невыносимо притягательную.

Дармин застонал, разомкнул веки и огляделся. Сознание возвращалось медленно, и он не сразу осознал, что перед ним. Присмотревшись, мужчина приподнялся с постели, слегка пошатываясь, и неспешно подошёл к окну. Волшебный сад, за которым так любила ухаживать его почившая жена Кэрра преобразился до неузнаваемости. В него будто вдохнули новую жизнь: деревья вытянулись ввысь, кусты буйно разрослись, покрываясь сочными лепестками немыслимых оттенков. Цветы распустились так пышно, словно лето не собиралось уходить, а только вступало в свои права. Всё благоухало, опьяняюще и сладко. Срезанный плющ снова обвил колонны, дотянувшись до самой крыши, и даже увядшие букеты в вазах ожили, наполнившись свежими силами.

В это завораживающее зрелище было трудно поверить. Такого не бывает — и Дармин машинально коснулся пальцами губ, а затем резко обернулся, вглядываясь в полумрак спальни. Его взгляд уловил перемену: ширма была отодвинута. Он обошёл её и увидел, что все ящички стола стояли распахнутыми, а большая часть драгоценностей бесследно исчезла. Догадка пронзила его, и он рванулся обратно к кровати, сдёргивая одеяло.

Пусто.

Мужчина ощупал подушки, заглянул под кровать, тщательно осмотрел каждый угол, но нигде не было и следа чёрной птички.

«Она была здесь, — пронзило его. — Мне не приснилось».

Его первой мыслью было вызвать охрану, поднять на ноги стражу во главе с Леосом, чтобы они прочесали окрестности, допросили каждого соседа и слугу, нашли любые зацепки, ведущие к пропавшей Катерине. Но затем он опустился на край кровати, сжал в кулаках одеяло и втянул носом её запах — уже едва уловимый, ускользающий. С каких это пор великий горий, владыка чёрных песков, сидел в женской спальне, словно привязанный пёс, боясь забыть аромат той, что сбежала от него? Наваждение не отпускало. Девушка нашла верный способ дать ему понять — она жива. И у неё хватило духу так нагло сообщить ему об этом.

Уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке.

«Она помнит обо мне. И всё ещё желает меня» — эти мысли ударили в голову, как крепкое вино, наполняя сердце странной, почти безумной радостью. Значит, девушка окрепла в Аверсине. Обустроилась, нашла союзников — и с их помощью провернула эту дерзкую авантюру.

Он рассмеялся, резко отшвырнул одеяло и снова взглянул в распахнутые окна. Следом его потрясло новое озарение.

«Аверсинка. Кто же ещё, как не аверсинка!»

Лиллиарка на такое не решилась бы — во всяком случае, не так быстро. Да и без чужой помощи Катерина вряд ли пробудила бы в себе силу Аверсина. Значит, она примкнула к ним. Значит, Леос ведёт свою игру, прикрывая беглянку. Теперь добраться до неё будет сложнее. Но не невозможно. Нужно лишь потянуть за правильную нить.

Взгляд мужчины скользнул к ширме. У него были связи на чёрном рынке. Когда украшения всплывут, он узнает, кто помогал Катерине. И тогда найдёт её.

Удовлетворённо вздохнув, Дармин спустился на подземный этаж, чтобы освежить лицо прохладной водой. Затем неторопливым шагом направился в дальнюю часть дворца, следуя в небольшую комнату, что примыкала к алтарной, где в вечном сне замерли каменные изваяния богов Аверсина. Он прикрыл веки, ощущая, как усталость тяжёлым покрывалом окутывает его сознание, а в кроваво-алом мареве, затянувшем мысли, вновь проступил вкус губ Катерины, её дурманящий, терпкий аромат. Такая девушка нравилась ему больше той невинной особы, которую он принёс в свой дом.

Пальцы дрогнули на резных дверных ручках, прежде чем он распахнул массивные створки, украшенные изысканными орнаментами, и пересёк порог сумрачного помещения. В центре, залитые призрачным светом, возвышались две статуи — молодой женщины и девочки лет пяти. Они стояли, навеки застывшие в нежном объятии, их идеально выточенные мраморные лица с бездонными пустыми глазницами были обращены прямо к нему. Перед ними красовался искусно выполненный постамент, увенчанный массивной медной чашей с изящными ручками по бокам.

— Я пришёл к вам, мои любимые, — прошептал мужчина, и его голос дрогнул в тишине.

В руках он бережно держал расписной кувшин, из которого медленно наполнил чашу водой, наслаждаясь тем, как глухие переливы меди отдаются эхом в каменных стенах.

Здесь царила особая, почти священная тишина. Совершив этот обряд, Дармин переместился в дальний угол, где зажёг благовонные палочки, а затем лёгким ударом серебряного молоточка привёл в колебание висящий бронзовый диск. Глубокий, вибрирующий звон разлился по помещению, наполняя пространство тёплыми волнами, от которых в груди что-то сжалось и заструилось живым теплом.

Вернувшись к безмолвным статуям, мужчина почтительно склонил голову, привычным движением подавляя подступающую волну давней, неизбывной тоски. Десять долгих лет... В этом самом году его дочь должна была впервые предстать перед двором преара, сияя в серебристой тунике с чёрной накидкой. Но вместо этого её хрупкое тельце — как и тело матери — покоилось в фамильном склепе, запечатанное в массивный цилиндрический саркофаг, чтобы ни единой крупицы того, во что они превратились под воздействием стальной лихорадки, не смогло вырваться на свободу и породить новые очаги заражения.