Рождение грёзы

Глава 18. Философия предсказаний

— Вилла увела потрясённого Роула для приватного разговора, так что я осталась наедине с Чтецом. Внутри меня клубился комок гнева, с каждой секундой становясь всё плотнее. Воздух вокруг словно зарядился статическим электричеством, потрескивая в такт моему раздражению. Я бросала яростные взгляды на невозмутимого Чтеца, который тем временем спокойно устроился за столом и методично вносил пометки в разложенный перед ним пергамент.

— Вы знали, что она не уйдёт, — прошипела я сквозь стиснутые зубы. — Зачем тогда этот жестокий спектакль? Для чего мучить Роула?

Мужчина оторвался от письма. Его костлявые пальцы постучали пером по столу, затем он тихо вздохнул и поднялся, направляясь к тому жуткому чёрному порталу. Тьма за ним казалась теперь ещё более плотной, маслянистой, пульсирующей собственной жизнью.

— Он должен был пройти через это испытание, — прозвучал его безэмоциональный ответ, пока Чтец вглядывался в бездну. — А ваше присутствие усложнило ситуацию. Ваше вмешательство исказило узор, нарушив изначальную гармонию. Теперь всё будет сложнее.

— О чём вы говорите?

— Пойдёмте отсюда. Оверонское зеркало проявляет беспокойство в вашем присутствии. — Он повернулся в мою сторону. — В вас слишком много тьмы.

Его слова были столь же загадочны, сколь и бессмысленны для меня, но я молча последовала за мужчиной, и мы оказались в просторной библиотеке. К моему удивлению, она напоминала обычные земные хранилища знаний — те же ряды книг с кожаными корешками, высокие стеллажи, упирающиеся в потолки на высоте метров пятнадцать, а то и больше.

Свет лился сверху через витражные окна, но каждая полка дополнительно освещалась вплавленными в каменные опоры голубыми кристаллами. В отдельных секциях пирамидами были сложены свёрнутые пергаменты. Рядом хранились аккуратные стопки глиняных табличек, испещрённых загадочными узорами из точек и кругов. В дальнем конце располагался читальный зал с массивными столами и уютными кабинетами для уединённой работы — в один из таких мы и вошли.

Мгновенно стало ясно, что это личное пространство моего проводника — с какой-то необъяснимой уверенностью я поняла, что среди этих записных книжек и дневников он чувствует себя полновластным хозяином. Интерьер сохранял аскетичную простоту, что, учитывая слепоту Чтецов, было вполне объяснимо. Но куда более интересным оставался вопрос — каким же образом они умудрялись читать?

— Чтобы прочесть книгу, зрение — не главное, гория, — протянул Чтец, опускаясь на потёртый диван, обитый чем-то, напоминающим кожу неведомого зверя.

— С чего вы взяли...

— След на плоти твоей пылает, будто уголь в пепле, — перебил он, указывая на мой живот. — От глаз простых смертных тайну скрыть возможно, но не от тех, кто видит сквозь пелену миров.

— Выходит, мои тайны не такие уже таинственные… — пробормотала я, вспоминая, как часто они вскрывались. — Так объясните же, в чём моя вина? В том, что хотела помочь другу?

Мужчина молча указал на лежащий перед ним свиток, велев прочесть. Слова на нём были выведены неровными, дрожащими буквами, будто писарь находился в трансе, но постепенно я осознала, что держу в руках нечто бо́льшее, чем просто текст — судьбу, запечатлённую в словах.

«На распутье стоящий, кости свои переломает,

кровь из сердца выпустит,

да не узрит пути истинного.

Муки разорвут душу на клочья,

выбор свершится верный да ложный,

незавершённый, ибо очи девы

отныне слепы, не вернётся душа к душе,

упорхнёт, а он следом не устремится,

отпустит, тем и возвеличится.

Тем и освободится от цепей земных,

пройдя сквозь пламя и ступив на путь,

усыпанный шипами и звёздами.

Сподвижники падут,

но он дойдёт до края,

и никакая тьма не встанет на пути,

не совратит, не обманет,

ибо сердце своё убережёт он.

Выстоит. И, мирское отринув,

возжелает то, что всем во благо обернётся».

Дойдя до последней строки, я ощутила, как по спине пробежали мурашки.

— Я... не понимаю.

— Ведаешь ли ты, как редко благоволят небожители к мольбам смертных? — голос Чтеца звучал так печально, что я почувствовала непонятный стыд. — Нужна не простая душа, а такая, что прошла сквозь горнило страданий. Должен был Роул лишиться крова, потерять возлюбленную, отречься от крови своей. Лишь полностью опустевший сможет вместить в себе свет истины. А ты, тьмой опалённая, смертью пережёванная, должна была стать последней ступенью на его пути. Но нити спутались, дороги разомкнулись. Выбора не осталось — все пути открыты. И душа его будет метаться меж ними, и может не дойти до цели, сгинув в странствиях.

От этих слов в голове моей всё равно не прояснилось. Я вновь пробежала глазами по свитку, пока взгляд не зацепился за роковые слова.