Рождение тёмного

20 глава Липкий Ад

Шли недели, затем месяцы — а от него не было ни весточки. Ни письма, ни звонка. Тишина, глухая, непроницаемая, словно стена между мирами.

Я вернулась в китайское издательство, позже восстановилась в российском журнале. Всё это после долгого перерыва: сперва — бессрочный отпуск, объявленный мною и в газете, и в журнале; потом — полное истощение, не оставившее сил даже на строчку текста, и, как следствие, увольнение. Но спустя несколько месяцев я осознала: без работы не выжить. Пустота вокруг начинала поглощать меня, медленно, но неумолимо сводя с ума.

Ева и Карина пытались помочь — искренне, настойчиво. Они придумывали планы, звали куда‑то, пытались растормошить, вытащить из этого оцепенения. Но все их усилия разбивались о мою непробиваемую отрешённость. В конце концов они отступили, признав: здесь они действительно бессильны.

Для них причина моего состояния была проста: разрыв с Власом. Я не могла — не смела — открыть им правду. Потому ограничилась полуправдой: мы расстались. Влас ушёл. Исчез.

И в этом была доля истины. Он действительно исчез из моей жизни — бесследно, безвозвратно. Подруги ругали его, не стесняясь в выражениях. И пусть так. Это было куда лучше, чем если бы они узнали всё. Узнали — и посмотрели на меня как на безумную.

Когда меня восстановили на обеих работах, я продолжила… нет, не жить — существовать. Боль не утихала, раны в душе не затягивались — напротив, становились глубже, шире, будто разъедали меня изнутри. Снов не было — лишь иногда по ночам накатывало странное ощущение: будто кто‑то садится на край кровати, смотрит на меня.

Влас?

Нет, конечно, его здесь быть не могло. Но воображение рисовало его силуэт — молчаливый, лишённый голоса, не смеющий заговорить. Наваждение, преследующее меня в часы тьмы. И всё же я верила — вопреки разуму, вопреки всему — что однажды он вернётся.

Просыпалась. Лежала на боку, вслушивалась в тишину, пытаясь уловить хоть малейший шорох. Но вокруг — никого. Ни Власа. Ни кого‑либо ещё.

Первые месяцы подруги ещё наведывались: заскакивали без предупреждения, звали куда‑то, порой даже пытались насильно вытащить из дома. Бесполезно. Я была потеряна — для них, для мира, для самой себя. Как мне казалось, навсегда.

Я писала, верстала, жила в четырёх стенах. Выходила лишь по необходимости: сделать снимки для материала, забежать в редакцию. Порой я даже забывала, какой сегодня день, какой месяц. Если бы не работа, я бы и не заметила, как наступил новый год.

Праздники, дни рождения, выходные — всё это утратило смысл. Стало пустым звуком. Мне было всё равно.

И вот однажды, в свой выходной, я невольно потянулась к компьютеру. Пальцы сами легли на клавиатуру — и слова хлынули потоком, будто кто‑то невидимый диктовал их, а я лишь успевала переводить на бумагу то, что не могла уловить разумом. Не знаю, сколько длилось это безудержное писание — время растворилось в ритме клавиш. Когда же наконец остановилась, то время перевалило глубоко заполночь.

17.01.2010

— Влас… — выдохнула я, сжимая в ладони кольцо — его кольцо. — Где же ты? Жив ли ещё? Сколько мне предстоит так жить — в неведении, в вечной тревоге?

Кольцо никогда не покидало моей груди. Безжизненный теперь символ, когда‑то вручённый мне Власом вместе с его судьбой. Я не снимала его — как напоминание о том, что когда‑то натворила. Не могла простить себя. Не могла смириться с мыслью, что он погиб из‑за меня. Но всё ещё надеялась. Надеялась, что он жив. Надеялась, что однажды он сможет меня простить.

Спустя полтора года я понемногу подпустила к себе друзей. Они стали заходить чаще; порой я даже улыбалась — но это была лишь маска. Она скрывала зияющую дыру в груди. Так было проще — притворяться нормальной.

Ева с Кариной постепенно привыкали к моей новой версии. Я общалась, улыбалась, но никуда не ходила с ними — лишь изредка соглашалась на короткие посиделки в кафе. Там я натягивала маску «нормальная» и терпеливо выдерживала расспросы. Потом подруги обычно отправлялись в клуб, а я — домой.

Дома я садилась за компьютер. Писала — то два предложения, то многостраничные опусы о нём. В мыслях постоянно был он. Я вспоминала его голос, его взгляд, каждую мелочь, связанную с ним. Без него мир казался пустым, а будущее — беспросветным. Я пыталась выразить на бумаге всё, что накопилось в душе, — боль, тоску, надежду. Всё, что не могла сказать ему вживую.

Как же я скучала по снам! Почти два года существования во тьме. Но боролась ради одного, чтобы однажды узнать, что он жив. Жила ради того, чтобы когда‑нибудь вновь услышать его голос. Писала днями и ночами, порой не ложась до рассвета.

Сколько можно бороться за того, кого, возможно, уже нет в живых? Но я не могла его отпустить. Не могла просто сказать «прощай». Он — моя жизнь, моё сердце и душа.

Внешне всё казалось вполне нормальным, но без него мне даже дышалось трудно. Порой думаю: лучше бы я не жила. Это сжигает изнутри, приходит по ночам, цепляет за живое. Это невыносимо.

Я бы не хотела и десять лет спустя обнаружить, что жизнь остановилась. Я никуда не иду… лишь стою на месте. Невыносимо жить в неведении. Стены давят. Жизнь бессмысленно. Срывы участились. Силы на исходе, а где черпать новые я не знала.

Я бы очень хотела жить иначе — не важно как, лишь бы рядом с ним. На если бы мне дали выбор, я бы, наверное, стерла бы все воспоминания о нем. Чтобы не реветь в подушку ночами, не кричать в пустоту и не умирать каждую ночь снова и снова. Иногда вообще кажется, что его и не было, все это плод моего больного воображения, но кольцо…

Темнота давно разорвала грудную клетку, нагло влезла в грудину и разлилась без спроса по моему телу. Уже не борюсь — мне даже комфортно. Когда она там, мне становится легче, так я чувствую, что не одна. Дыра – она зарастает, затягивается и я снова могу дышать.