Рождественская сказка

❄️ ГЛАВА 3

"ЗНАКОМСТВО ПОД ЛЮСТРОЙ"

Свет огромной хрустальной люстры рассыпался на сто направлений, отражаясь в позолоте стен, в лакированном полу, в глазах людей, стоящих в фойе. Алина всегда любила этот миг — переход между спектаклем и реальностью. Когда зал уже поглотил музыку и аплодисменты, но город ещё не успел высосать из неё всю магию.
Она стояла чуть сбоку от Леа, поправляя перчатку на правой руке, и смотрела, как публика медленно расходится. Пары в вечерних нарядах, дети в праздничных шубках, мужчины с белыми программками в руках, женщины, словно сошедшие со страниц модного журнала.

Сегодня всё казалось ярче. Воздух — холоднее. Люди — чище. Или, может быть, она просто давно не чувствовала себя такой живой.

Леа что-то рассказывала — кажется, о том, как ей понравился второй акт, но Алина слушала вполуха. Её внимание то и дело ускользало куда-то вверх, туда, где мерцали сотни крошечных хрусталиков. Казалось, будто если подойдёшь к люстре ближе, услышишь, как она поёт.

— Алииина, — протянула Леа, толкнув подругу локтем. — Ты опять улетаешь.

— Я не улетаю, — тихо буркнула Алина. — Просто… красиво.

— “Красиво” — это слишком скромно. Это шедевр. Это лучший второй акт за последние годы, — Леа щёлкнула пальцами. — И, кстати, ты опять смотришь на люстру, как будто там любовь всей твоей жизни.

— Это просто люстра.

— Ага. Конечно.

Леа хотела сказать ещё что-то, но замолчала. Её взгляд неожиданно метнулся куда-то за спину Алины. Она чуть приподняла брови — сначала в удивлении, потом в каком-то хитром, почти заговорщицком интересе.

— Не поворачивайся резко. Но… — она наклонилась ближе. — Кажется, к нам идёт кто-то очень знакомый.

— Кто?

— Ну… — Леа протянула руку и едва заметно кивнула. — Твой любимый профессор.

Алина застыла. На секунду даже забыла вдохнуть.

— Какой профессор?

— Истории искусств, кто же ещё? Маркус Доренфельд собственной персоной. Идёт прямо сюда. О-о-о, вот теперь не улетай к люстре, а улетай от стыда.

Алина почувствовала, как кровь приливает к щекам. Это было абсолютно нелепо — она уже не студентка, за плечами два курса магистратуры, несколько стажировок, десятки встреч с разными преподавателями и научными руководителями. И всё же… Маркус был другой. Он всегда был другим.

Его лекции будто открывали двери в мир, который она уже знала, но никогда не рассматривала так внимательно. Он говорил мягко, но уверенно, иногда даже тихо, но каждая фраза попадала точно в сердце, как будто его голос был настроен под частоту её души.

Но видеть его здесь, в этом месте, в этот момент… было почти слишком.

Леа шикнула:

— Ох, он улыбается. Определённо. Девочка моя, держись.

Алина вдохнула — слишком резко, слишком громко — и обернулась.

Маркус Доренфельд действительно шёл к ним. На нём было тёмное пальто с высоким воротником, шарф глубокого сапфирового оттенка, аккуратно повязанный поверх. Он не носил шапок — вообще, никогда — и блеск его идеально гладкой головы отражал свет люстры почти с иронией. Но при этом выглядел он… невероятно элегантно. Так, как будто возраст был с ним не врагом, а союзником.

Ему было сорок, но выглядел он действительно на тридцать — может быть, даже меньше. Важно было не то, что на его лице почти не было морщин, а то, что он двигался мягко, уверенно, как человек, который очень хорошо знает, кто он есть.

— Девушки, — произнёс он, улыбаясь уголками губ. Голос — узнаваемый, бархатный, ровный. — Какая неожиданная встреча.

— Господин… профессор, — Алина почувствовала, что запуталась в словах. — Добрый вечер. Мы… мы просто…

— Наслаждались спектаклем? — закончил он за неё с лёгкой улыбкой.

— Да, — наконец нашла в себе голос Алина. — Он был замечательный.

— “Щелкунчик” — всегда прекрасный выбор. Особенно в первый день декабря. Старый добрый Чайковский умеет создавать настроение, правда?

— Настроение? — Леа хмыкнула. — Скорее, магию.

Маркус повернулся к ней.

— И это тоже. Рождественские произведения вообще обладают особым свойством: они делают нас мягче, честнее. Открывают то, что обычно спрятано глубоко под снегом.

Алина почувствовала, что он смотрит прямо на неё. Долго, внимательно, но вовсе не навязчиво. Скорее… изучающе. Как будто в ней была загадка, которую он пытался разгадать, но не спешил.

Не смотри так. Я не готова.
Но сказать она, конечно, ничего не сказала.

— Алина, если не ошибаюсь? — произнёс он наконец.

— Да, — только и успела сказать она.

— Ваши эссе по истории австрийского романтизма были одними из самых интересных, что мне доводилось читать за последние годы. Иногда я вспоминаю о них, когда готовлю новые лекции.

Алина едва не закашлялась от удивления.

— Вы… помните?

— Хорошие работы трудно забыть.

— Вау, — прошептала Леа, чуть прикрыв рот ладонью. — Это почти признание в любви, если что.

Алина толкнула её локтем.

Маркус, кажется, услышал, но только тихо улыбнулся, словно это нисколько его не смутило.

— Простите за внезапность, — продолжал он, — но раз уж мы все оказались здесь… Может быть, вы позволите пригласить вас обеих на горячий шоколад в театральное кафе? Зимой там особенно уютно.

Алина замерла.
Пульс бился в висках.
Она не знала, что сказать.
Хотела — да. Боялась — тоже да.

Ей казалось, что если она сейчас произнесёт хоть слово, всё рухнет: магия рассыплется, Люстра погаснет, реальность вернёт её в обычную жизнь. А она не хотела. Она хотела ещё немного побыть здесь — в этой странной, хрустальной паузе между спектаклем и судьбой.

Леа же ожила первой.

— С удовольствием, — сказала она так бодро, что Алина вздрогнула. — Мы как раз собирались немного посидеть.

Мы? Хотела спросить Алина, но было поздно — решение уже принято.

Маркус кивнул.

— Тогда пойдёмте. Сегодня холодно, а горячий шоколад тут варят почти как в XIX веке — по старинному рецепту. Возможно, вам понравится.