Рождественский ангел

1

Ронни вышла из подъезда на улицу. От холодного воздуха защипало в носу, и она потерла его ладошкой. Так её учила бабушка Нэнси, когда была жива. Это было уже совсем давно, тогда они жили на Эрвинг-Авеню, в квартире, где было тепло и чисто. В те времена мать почти не пила, и к ним в гости часто заходил высокий темноглазый мужчина с бородой. Мать называла его Бобом и говорила Ронни, что это её отец. Она плохо помнила Боба внешне, но помнила, что он играл с ней и всегда приносил большую, ароматную, невероятно вкусную пиццу с грибами и сыром. Сейчас всё это в прошлом. Бабушка Нэнси умерла, они переехали в тесную и холодную квартирку в Аптауне, на Норт-Сайде, Боб больше не приходил, мать почти постоянно была пьяная, и Ронни уже не могла вспомнить запах пиццы. Мысль о пицце сейчас была особенно мучительной. Она ничего не ела с самого утра, а вчера вечером поужинала только половиной банки холодной запеченной фасоли из консервов и засохшим куском хлеба. Больше в доме ничего не было. Мать спала пьяная в соседней комнате, и мысли о голодной дочери её не тревожили. А сегодня к часу дня к ней пришел какой-то неприятный пожилой мужчина с волосатыми ноздрями, «новый хахаль», и мать выставила Ронни за дверь, велев ей идти «погулять» и не возвращаться домой до девяти вечера. И Ронни отлично знала, что даже если она вовсе не вернется сегодня домой, мать переживать не будет. Скорее всего, она этого просто не заметит, занятая своим «новым хахалем». Называть мужчин, которые иногда приходили в гости к матери, «хахалями» Ронни научилась у своей лучшей подруги Миры, которая была старше её на целый год и знала уже очень много всякого такого, что бывает между мужчинами и женщинами.

До Рождества осталось три дня. Но большой радости по этому поводу Ронни не испытывала. Она знала, что праздник, как обычно, пройдет мимо неё. Ни зеленой ёлки, ни нарядных сверкающих ёлочных украшений на ветках, ни разноцветных огоньков гирлянд на окнах, ни пузатого добродушного Санта-Клауса, ни толстых шерстяных носков, набитых сладостями, ни подарков, упакованных в глянцевую бумагу с пышными бантами, — ничего такого у неё не будет. Не будет ни пряничного домика в сахарной глазури, ни кружки горячего какао с тающим маршмэллоу, ни праздничной индейки на столе. Даже обычного полосатого леденца-трости ей, скорей всего, и то не видать. А если мать и получит какие-то лишние праздничные деньги на том гигантском складе, где она работала сортировщицей, она либо их пропьёт, либо отдаст в уплату долга за аренду и за отопление. Мать вечно орала, что эти гребаные счета такие, будто они не в дырявой халупе в Аптауне сидят, а живут прямо в Овальном кабинете и, заодно, обогревают жопы всем белым медведям на Аляске. На простодушный вопрос Ронни «Зачем нужно обогревать жопы белым медведям?» мать хмуро посоветовала ей «не умничать».

Но дело было даже не в том, что у Ронни не будет ёлки, сладостей и подарков, — на это ей было, как она сама считала, глубоко наплевать. Гораздо сильнее её беспокоило то, что на рождественские каникулы два её старых знакомца, холод и голод, станут ей совсем уж закадычными друзьями, не желающими расставаться с ней ни на минуту. Почти все дни каникул мать будет сидеть дома, а значит, ей, Ронни, соответственно, все больше придется проводить время на улице. Даже если в квартире не будет «хахалей», мать всё равно будет выпроваживать её из дома, потому что у неё болит голова, когда Ронни топает по полу, кричит и смотрит телевизор. И хотя ничего из этого Ронни обычно не делает, это всё равно скверно, когда дети целыми днями сидят дома — это вредно для здоровья, дети должны гулять на свежем воздухе, играть и веселиться, тем более на каникулах. Объяснять матери, что гулять и веселиться не очень-то получается, когда на улице около ноля по Фаренгейту, а с Мичигана дует ледяной «Ястреб», было бесполезно. И в преддверии каникул Ронни с тоской думала, как она будет шляться по промозглым стылым улицам в своём замызганном пуховичке, из которого повылезал весь синтепон, старых почерневших снизу от грязи джинсах и в дешевых кроссовках, подошвы которых давно лопнули, впитывая серую соленую жижу с тротуаров. Каникулы, как обычно, превратятся для неё в битву за то, чтобы не превратиться в ледяную статую на углу Уилсон-авеню.

Впрочем, Ронни не унывала и не считала холод своей главной проблемой.
Да, конечно, это очень здорово — сидеть дома у огромной чугунной батареи, покрашенной в несколько слоев облупившейся серебрянки, и, слушая, как она, словно некое странное животное, лязгает, урчит и шипит, когда в подвале включается газовый котел, читать книгу про китобоев, которую ей дал мистер Хендриксон с первого этажа. А если даже котел не работает и батарея холодная, то всегда можно пойти на кухню, включить на полную мощность газовую духовку, открыть дверцу и сидеть в теплом сонном мареве, завороженно глядя на волшебные синие язычки пламени и мечтая о чем попало. Но даже если тебя отправили на улицу, найти управу на холод обычно всегда возможно. Во-первых, ты никогда не забываешь надеть две пары носков и вставить в кроссовки стельки, вырезанные из толстого гофрокартона от упаковочных коробок «Амазона». Во-вторых, этому её научила бабушка Нэнси, ты можешь обмотать ноги пластиковыми пакетами поверх носков, прежде чем обуться, и тогда твои пальцы останутся сухими даже в самой дырявой обуви. Правда, тогда при ходьбе ты будешь смешно шуршать этими пакетами в кроссовках, и, возможно, ты будешь этого стесняться. Ну а, в-третьих, в огромном городе всегда полно мест, куда ты можешь зайти и погреться и откуда тебя не выгонят, даже если ты не выглядишь как дочь испанской королевы.

Можно зайти в «Данкин Донатс», где всегда пахнет горячим кофе, сладкой глазурью и жареным тестом, и долго стоять у стойки с салфетками, пока бариста не попросит тебя что-нибудь купить или уйти. Можно заглянуть в публичную библиотеку. Это настоящий рай на земле. Там всегда тепло, есть бесплатный интернет, книги, полки с комиксами, и никто никогда тебя не выгонит, если ты ведешь себя тихо. Еще есть залы ожидания в госпиталях: туда легко войти, там всегда много людей, можно сесть в мягкое кресло в углу и спокойно сидеть, делая вид, что кого-то ждешь. Скорей всего, никто не обратит на тебя внимания. Всегда под боком круглосуточные аптеки и магазины: там можно долго бродить между рядами с шампунями и зубными щетками, делая вид, что выбираешь. А еще можно пойти в прачечные самообслуживания. Там сильно пахнет порошком, Ронни нравился этот запах, в нём было что-то ужасно домашнее и уютное. И там очень жарко от сушильных машин. Так жарко, что через полчаса тебе самой захочется на улицу. Ну или, наконец, просто сесть в вагон «L-поезда» Красной линии и кататься кругами по городу. Главное — незаметно проскочить через турникет за каким-нибудь толстяком или прошмыгнуть через аварийную дверь, когда кто-то воспользуется ею. А иногда достаточно просто попросить какого-нибудь доброго взрослого, и он приложит для тебя свою безлимитную карту, видя, что ты замерз и хочешь уехать. Внутри вагона тепло, хотя иногда и неприятно пахнет. Садишься в самом конце, прижимаешься лбом к холодному стеклу и смотришь, как улетают назад ржавые стальные конструкции эстакады и проносятся мимо серые стены безликих зданий и бетонных заборов, кое-где изукрашенных граффити. Так ездить можно часами, если только патрульный офицер на одной из станций не заподозрит неладное и не выставит тебя обратно на мороз.