Рождество для Лоретт

глава III

Из невеселых мыслей девочку вывело чьё-то прикосновение и уже знакомый горьковатый аромат духов. Опустив глаза, она увидела встреченную ею в прихожей даму, присевшую на корточки возле ее кресла.

— Здравствуй, дитя, — произнесла она, приветливо улыбаясь.

Смущенная непривычно ласковым обращением, Лоретт опустила глаза и еле слышно прошептала приветствие.

Однако женщину это, казалось, ничуть не огорчило, и она весело произнесла:

— Ты меня наверное не помнишь, я мадемузель Мирей Леру. Когда я тебя видела в последний раз, ты была совсем крохой. Почему ты укрылась за ветками, когда все вокруг веселятся? — спросила женщина, кивая на стайку весело смеющихся разновозрастных девочек и девушек, ходивших по залу пестрыми группками, в ожидании праздничного обеда и бала, который должен был следовать за ним.

— Я не люблю суету и шумные компании, мадемуазель Леру, — вежливо ответила Лоретт, замечая, что мадам Жислен направляется к ним.

— О, в этом ты очень похожа на меня, — понимающе кивнула тетушка.

Не успела Лоретт открыть рот, намереваясь ответить что-нибудь этой милой даме, как почувствовала, что ее грубо схватили за руку и подняв голову, обнаружила нависшую над ней гувернантку.

— Что вы себе позволяете, юная леди? Праздник в самом разгаре, матушка с ума сходит, вас разыскивая, а вы прятаться вздумали, словно дикарка какая? Да еще и безвкусицы этакой на себя навешали, — гневно произнесла она, с омерзением беря в руки блестящую ленту серпантина, которую Лоретт закрутила на волосах на манер диковинного цветка.

— Какое дурновкусие, — брезгливо повторила она, без тени сожаления уничтожая плоды упорных трудов и вытаскивая воспитанницу из кресла.

Стоило гувернантке вытащить подопечную из убежища, как рядом с ней тотчас возник Жан Мезьер и, схватив ее под локоть, буквально волоком потащил на середину зала, где гости уже становились в пары, готовясь танцевать.

Одна из приглашенных девушек, усевшись за рояль, принялась аккомпанировать танцующим. Однако, кавалер Лоретт, судя по всему, имел об этом танце весьма смутные представления. От души потоптавшись по ее ногам, он отвел партнершу обратно в кресло и удалился в другую часть зала, где стояли столы, заставленные всевозможными яствами. Подтянув отдавленные ноги к животу, Лоретт вновь бездумно уставилась на мерцающую огнями елку.

Однако, насладиться покоем и одиночеством пришлось ей недолго — вставший из-за стола со сластями Жан вновь потащил ее к танцующим. После очередного сеанса пыток танцами, Лоретт вывернулась из рук незадачливого кавалера и хотела было тихонько выскользнуть из зала, мечтая попасть в библиотеку и укрыться от безрадостной действительности в очередной книге. Но ее надеждам не суждено было сбыться — на выходе из зала ее перехватила та, в чьем обществе девочка хотела оказаться меньше всего.

Тоненькая светловолосая Хортенс Бонне внешне вполне соответствовала своему «цветочному» имени. Льдисто-голубые глаза, белая кожа без малейшего намека на веснушки, родинки или другие несовершенства, крошечные, вишневого цвета губки и аккуратный носик придавали ей сходство с фарфоровой куклой, вроде тех, которые стояли у Лоретт в спальне в застекленном шкафу, и вынимались оттуда лишь когда требовалось потереть пыль с полок.

Однако характер Хортенс был полной противоположностью ее ангельской внешности. Избалованная дочь состоятельных пожилых родителей, она была капризна, своенравна, глупа и двулична. Завидев ее, Лоретт попыталась было проскользнуть мимо, но не тут-то было: оглашая помещение приветственными визгами, Хортенс схватила ее за руку и потащила туда, где стояли длинные столы, заставленные разнообразными кушаньями, не переставая при этом щебетать о том, что маменька накупила ей новых нарядов.

Памятуя о запрете матери приближаться к еде, Лоретт попыталась было утащить ее в сторону, туда где остальные девушки сгрудились вокруг елки. Однако, Хортенс, несмотря на свою хрупкость, обожавшая сладкое, осталась непреклонной.

— Разве ты не хочешь попробовать эти восхитительные пирожные? — прощебетала она, кивая на блюда с рождественскими поленьями всевозможных размеров и вкусов, эклерами с шоколадной глазурью и вазочками с суфле.

Лоретт, за целый день не съевшая ни крошки, едва удержалась от того, чтобы схватить одно из пирожных, но все же нашла в себе силы отрицательно покачать головой. Хортенс фыркнула и, схватив яблоко в карамели, убежала к весело щебечущим подругам.

Убедившись, что она исчезла в толпе, Лоретт хотела было ретироваться от стола, но поддавшись искушению схватила со стола восхитительное миндальное пирожное. Не успела она сделать и двух шагов, как внезапно ощутила на левом плече чью-то стальную хватку, и застыла на месте.

Подняв глаза, она увидела склонившуюся над ней мадам Жислен с багровым от ярости лицом.

— Вот вы где, милочка, а ну пойдемте со мной к матушке, будем вместе разбираться с вашим поведением, — прошипела она.

Предчувствуя неминуемую взбучку, Лоретт вернула злочастное лакомство на стол и поплелась за ней, ощущая, как старуха все сильнее впивается в ее плечо железными пальцами. Наконец, она увидела мать, сидевшую возле камина в компании незнакомого мужчины в строгом черном костюме.

Увидев дочь, она обворожительно улыбнулась и проворковала:

— О, вот вы и пришли, моя дорогая. Мадам Жислен с ног сбилась вас разыскивая. Садитесь же возле меня и познакомьтесь с мсье Ляпрейром.

Несмотря на то, что ее голос буквально сочился медом, глаза оставались ледяными.
Лоретт, прекрасно осознававшая, что ее ждет по окончанию приема, неловко сделала реверанс и опустилась на диван рядом с матерью.

— Какое прелестное дитя, вы должно быть очень ею гордитесь, — произнес мсье Ляпрейр, откидывая девочку оценивающим взглядом.

— Да, Лоретт весьма умна и воспитана, что дает мне повод ею гордиться. Однако, к сожалению, она очень строптива, — печально произнесла Вивьен Ферье, кидая на мужчину кокетливый взгляд.

— Строптивость, мадемуазель, есть один из величайших грехов мироздания, юные девушки должны быть послушны, скромны и набожны, — назидательно произнес мсье Ляпрейр, подняв к потолку тощий палец.

С трудом подавив желание сказать этому субъекту какую-нибудь колкость, Лоретт лишь потупилась, уставившись на пляшущий в камине огонь и гадая, какое наказание уготовила ей маменька на этот раз.

Гости, уставшие от танцев, потихоньку стягивались к столам с яствами. Слуги сновали туда-сюда с блюдами, полными разнообразных кушаний. Лоретт, не державшая во рту маковой росинки, ощутила, как от огромного количества аппетитных запахов засосало под ложечкой. Однако, Вивьен была настолько поглощена беседой, что словно не замечала, что бал понемногу переходит в застолье.

Девочке уже начало казаться, что долгая беседа матери с мсье Ляпрейром никогда не кончится, но она не осмеливалась подняться с места, ежась под суровым взглядом мадам Жислен. Минуты текли невыносимо медленно и Лоретт не оставалось иного занятия, как задумчиво смотреть на потрескивающий огонь. От наблюдений за языками пламени, у девочки скоро заслезились глаза, а в висках опять застучали крошечные острые молоточки, но она не отводила взгляда от камина, представляя, как ее несет все дальше и дальше по огненному туннелю, прочь из неприветливого поместья дядюшки.

Поглощенная своими мыслями и убаюканная теплом и потрескиванием огня, Лоретт сама не заметила, как задремала. Проснулась она от чьего-то осторожного прикосновения и раскатистого голоса дяди, о чем-то оживленно спорившего с ее матерью.

Увидев, что она проснулась, он наклонился и ласково проговорил:

— Проснулись, дорогая? Пойдемте-ка за стол, у меня для вас сюрприз.

Бросив на сидевшую с оскорбленным видом мать опасливый взгляд, Лоретт последовала за дядей в центр зала. Гости, утомившись кружить в очередном танце, расселись небольшими группками вокруг длинных, застеленных белоснежными скатертями столов, на которых стояли блюда с запеченными гусем и кроликом, рождественский пудинг, жареный хлеб с гусиной печенью, жареные каштаны и другие праздничные яства.

Увидев машущую ей из-за стола мадемуазель Мирей, Лоретт расплылась в улыбке и уселась между ней и дядюшкой. Молодая служанка тотчас поставила перед девочкой тарелку, наложив туда разнообразных вкусностей.

Подошедшая к столу Вивьен кинула недовольный взгляд на полную тарелку дочери, но промолчала, ограничившись гневно поджатыми губами. Лоретт же, сидя между дядюшкой и мадемуазель Мирей, наслаждалась праздником, вполуха прислушиваясь к неспешной беседе взрослых. Понимая, кого нужно благодарить за этот вечер, она бросила на дядюшку полный обожания и благодарности взгляд, и украдкой сжала под столом его руку.

Улыбнувшись племяннице, Этьен перевел взгляд на сестру и тяжело вздохнул. Ему было искренне жаль девочку, которую его сестра после смерти мужа держала в черном теле, на его взгляд, совершенно незаслуженно. Лоретт абсолютно не производила впечатления «избалованной, дерзкой и испорченной девчонки», а наоборот была на редкость развитой и любознательной. Пообещав самому себе сделать пребывание племянницы в своем доме максимально радостным и попытаться как-нибудь повлиять на сестру, он вернулся к еде.

Сытая Лоретт была абсолютно счастлива, глядя на тепло мерцающую свечными огоньками елку и мечтая о том, как выберется из-за стола и заберется под одеяло, раскрыв какую-нибудь книгу, и погрузится в очередную увлекательную историю. Внезапно, мадемуазель Мирей, до того вполголоса обсуждавшая что-то с сидевшей слева от нее седовласой дамой, вдруг возвысила голос:

— А я вам, мадам Дюбрэ, с уверенностью говорю, что Абигейл Смит Адамс*, Олимпия де Гуж** и София де Кондорсе*** были совершенно правы. Женщины должны иметь право работать, занимать государственные посты, получать образование и пользоваться всеми иными доступными благами цивилизации наравне с мужчинами, так как мы также являемся полноценными членами общества, а все эти патриархальные пережитки про мужа, детей и уютный очаг давно устарели.

Услышав эти слова, пожилая дама залилась краской от возмущения, а остальные гости прекратили переговариваться и прислушались к разгорающемуся спору.

— У нынешней молодежи совершенно испорчена система ценностей, милочка, — ледяным голосом произнесла мадам Дюбрэ, повышая голос так, чтобы ее слова достигли ушей абсолютно всех находящихся в зале людей. Несколько женщин, в том числе и Вивьен Ферье, тотчас принялись переговариваться между собой, соглашаясь с ее словами.

— Вы правы, молодежь сейчас совершенно испорчена, — говорили они, заставляя Лоретт заливаться краской, ибо в этих обличительных речах ей слышались упреки мадам Жислен, сетовавшей на строптивость и «неженские» замашки воспитанницы.

— Но ведь образование и право на работу необходимо современной женщине для
саморазвития! — горячо воскликнула мадемуазель Леру. — Признайте же, господа — патриархальный уклад жизни безнадежно устарел и ведет к деградации личности. Пришло время добиваться новых прав и жить по-новому!

Услышав это, Вивьен Ферье побледнела, как полотно, и гневно раздувая ноздри, отчеканила ледяным тоном:

— Сразу видно, что вы слишком долго пробыли заграницей, моя дорогая. Только там вам могли забить голову этой греховной, разлагающей душу ересью, насаждаемой безбожницами. Всем известно, что высшее благо для порядочной женщины — это служение Богу и покорность в детстве отцу, а в зрелости мужу. В этом и есть счастье. И очень печально, что Вы позволили сбить себя с этого праведного пути. Моя дочь по достижении шестнадцати весен обязательно либо посвятит себя Господу, либо выйдет замуж за добропорядочного юношу из хорошей семьи. Я не позволю ей идти на поводу у глупых сиюминутных желаний.

Завершив этот спич, она расплылась в торжествующей улыбке, а Лоретт захотелось провалиться сквозь землю от унижения и стыда за мать.

Этьен, видя реакцию племянницы, попытался вмешаться:

— Вивьен, дорогая, мне кажется, тебе не стоит так торопиться. Девочке всего лишь двенадцать лет, и она еще может позволить себе заниматься тем, что ей больше по душе и не слишком много размышлять о будущем. К тому же, она не по годам умна и ты вполне бы могла отправить ее куда-нибудь учиться.

При этих его словах, женщина побагровела.

— Учиться? Я не ослышалась, дорогой брат, вы действительно только что пожелали своей любимой племяннице пойти по пути греха и порока, изучая богомерзкие науки? Всем известно, что ученые — приверженцы богохульных теорий, вроде этого ужасного дарвинизма. Человек, венец природы человеческой, произошел от обезьяны. Вы только вдумайтесь! — женщина почти сорвалась на крик.

Лоретт, пунцовая от стыда до корней волос сидела на своем месте, с трудом подавляя желание вскочить на ноги и убежать из этой комнаты, куда глаза глядят. Благодаря ее матери, праздник вновь был на грани того, чтобы окончиться полным провалом. Нервы девочки были натянуты до предела. Вдобавок ко всему, ее вдруг скрутил приступ судорожного кашля, отчего из ее бокала во все стороны разлетелись брызги безалкогольного крюшона.

— Лоретт, несносная ты девчонка, сколько еще мадам Жислен нужно будет вбивать в твою голову правила поведения за столом? — закричала мадам Ферье, на платья которой попали брызги напитка. — Мало того, что ты из рук вон плохо ведешь себя весь день, ты еще и опозорила меня перед гостями. Марш в свою комнату, твой праздник на сегодня окончен, а с наказанием мы разберемся позже.

Это была последняя капля. Руки Лоретт сжались в кулаки, не помня себя от ярости, она вскочила из-за стола, едва не перевернув на себя тарелку, и закричала:

— Вы же прекрасно знаете, что я в произошедшем нет моей вины, матушка! За что вы так жестоки со мной, даже когда я не делаю ничего дурного? Вы прекрасно знаете, что я нездорова и сделала это не со зла.

— Однако же, это не отменяет того, что вы нарушили все правила приличия, мадемуазель, — сухо ответила мадам Жислен, до того державшаяся в стороне от семейной ссоры.

— Вы! Вы просто невыносимы! — воскликнула Лоретт со слезами в голосе. — Ненавижу и вас и матушку, и вашего Жозефа Дюбуа, который ведет себя, как неотесанный грубиян! И в монастырь я не пойду и в бога не верю!.. — в запале девочка даже не сразу поняла, что после этих ее слов в комнате воцарилась звенящая тишина.

Не дожидаясь, пока сидящие за столом гости придут в себя, девочка вылетела за дверь и что есть духу, помчалась по коридору к библиотеке. Слез, как не странно в этот раз не было, лишь где-то в районе грудной клетки медленно ворочался мерзкий, мешающий дышать, колючий комок неизвестного происхождения.

Добравшись до уже знакомых двустворчатых дверей, она вбежала в комнату и рухнув, как подкошенная, в одно из кресел, невидящим взглядом уставилась на пляшущее в камине пламя. Дыхание вырывалось из груди с протяжными хрипами и присвистом, а сердце колотилось, как сумасшедшее. Из оцепенения ее вывело чье-то осторожное прикосновение.

Вздрогнув, она тотчас же обернулась, в любую секунду готовая сорваться с места и убежать, но к ее облегчению, она увидела лишь знакомые темные волосы и старомодный темно-бордовый камзол. Гаэтан, стоявший возле ее кресла кинул на нее понимающе-тревожный взгляд и ласково прикоснувшись к ее плечу, участливо проговорил:

— Что случилось, мадемуазель? Кто вас так огорчил в этот прекрасный светлый праздник?

От тепла и искреннего сочувствия, прозвучавших в его голосе, Лоретт ощутила, как ворочающийся в груди колючий ком лопнул, а по щекам наконец-то покатились крупные горячие слезы. Уткнувшись лицом в мягкую обивку кресла и чувствуя, как рука ее нового знакомого осторожно гладит ее по спине, Лоретт разрыдалась в голос, кашляя и захлебываясь плачем. Когда истерика немного отступила, девочка выпрямилась, и с благодарностью приняв из рук юноши платок, утерла лицо.

— Благодарю вас, мсье Гаэтан и прошу простить за мое неподобающее поведение, — учтиво произнесла она, склонив голову и возвращая ему платок.

— О, не стоит извинений и благодарностей, — принялся он отнекиваться, — лучше расскажите, что вас гнетет. Вы так горько плакали, что просто сердце разрывалось от жалости.

Помявшись, Лоретт огляделась по сторонам, все еще не решаясь открыть перед новым знакомым душу, но глаза ее собеседника светились таким неподдельным теплом и участием, что слова полились будто бы сами собой. Выслушав девочку, Гаэтан молча взял ее за руку, вопреки ожиданиям и кажущейся эфемерности, его ладонь оказалась мягкой и теплой.

— Я понимаю, вас, мадемуазель, моя история очень похожа на вашу.

Устроившись поудобнее в глубоком кресле, Лоретт обратилась в слух, желая выслушать грустную историю юноши, отнесшегося к ней с таким вниманием и заботой.

— Я вырос в одном из беднейших приютов Парижа, при монастыре святой Жаннет. Денег частенько не хватало даже на самое необходимое. Сироты были вынуждены носить одежду, которую жертвовали приюту богатые прихожане. Питаться тоже зачастую приходилось крайне скудно, как говорится, «чем бог послал». Но, несмотря на это, в нашем приюте все были очень дружны и жили как одна большая дружная семья. Первые десять лет моей жизни можно было даже назвать счастливыми, несмотря на то, что жили мы бедно. Последнее Рождество в приюте я запомнил, как одно из самых счастливых в моей жизни.

При этих словах, Лоретт покосилась на него, тщетно пытаясь найти в этой истории параллели со своей жизнью, но, поразмышляв, решила дать юноше высказаться и уже после этого делать какие-то выводы.

— В тот день, — продолжал Гаэтан, мечтательно глядя куда-то в пространство, — стоял ужасный мороз, и за окнами свирепствовала настоящая вьюга, но в приюте было уютно и тепло. Когда мы спустились в главный зал, где всегда проводились всевозможные празднества, нас уже ждала сверкающая свечами высокая елка, почти задевающая ветвями потолок. Под ней лежали ежегодные подарки от попечителей — разноцветные вязаные свитера и кульки со сластями. В честь праздника, нас рассадили вокруг елки, вручив каждому причитающийся ему кусок вкуснейшего рождественского пудинга, а потом, после торжественного богослужения, мы высыпали на двор. Какую снежную битву мы тогда устроили… — лицо юноши приняло мечтательное выражение, а взгляд затуманился. Он явно был в этот миг где-то далеко от поместья дядюшки, словно перенесшись в то далекое рождественское утро, когда был по-настоящему счастлив.

Лоретт уже открыла, было, рот, чтобы спросить, что же было дальше, когда в коридоре, ведущем к библиотеке, раздались шаги. Услышав их, Гаэтан тут же распрощался с девочкой, пообещав продолжить свою историю в другой раз, и направился куда-то в глубь библиотеки, после чего Лоретт услышала лишь глухой стук какой-то двери.

Со страхом посмотрев в сторону входа, девочка принялась озираться по сторонам, думая, как выпутаться и этой принимающей скверный оборот ситуации. Но, к сожалению, шаги звучали уже совсем близко, и ей не оставалось ничего иного, кроме как спрятаться за одним из стоящих в комнате массивных кресел. Не успела она юркнуть в это не самое надежное, но все же убежище, как по ковру зашуршал подол чьего-то длинного платья и раздался стук каблуков.

Услышав его, Лоретт сжалась в комок, представляя, как ее сей же час выволокут из-за кресла и подвергнут суровому наказанию, которое ей не хотелось даже представлять. Но, к ее изумлению, никто не спешил вытаскивать ее из-за кресла за руку или за волосы, а зазвучавший, после того как смолкли шаги, голос не имел ничего общего ни с визгливым фальцетом мадам Жислен, ни со спокойным холодным голосом матери.

Этот голос был мелодичным и ласковым, и принадлежал той самой незнакомке, что заключила ее в объятия в холле.

— Выходи, дитя мое, я знаю, что ты здесь, — ласково произнесла женщина, подходя ближе, — я здесь одна и тебе нечего бояться. Поняв, что прятаться больше смысла, девочка осторожно выглянула из-за кресла и, убедившись, что матери в комнате нет, вышла навстречу женщине.

— Не бойся, мы и вправду тут одни, — успокаивающе произнесла мадемуазель Мирей, опускаясь на корточки перед собеседницей. — Тебе, наверное, интересно, кто я такая, не правда ли? — продолжала она, заметив в глазах Лоретт искорки любопытства. — Но сначала скажи, милая, много ли матушка рассказывала тебе о твоем отце?

— Об отце? Нет, признаться совсем немного. Она не любит о нем говорить, а когда заговаривает, постоянно подчеркивает, что он нас предал и уехал куда-то далеко, когда я была еще совсем маленькой. Хотела бы я, чтобы он вернулся за мной и увез далеко-далеко, — грустно ответила девочка, глядя в пол.

При этих словах губы мадемуазель Мирей дрогнули, но она сдержалась, сказав только:

 — Твой отец не смог бы тебя предать, он был очень честным, добрым и верным человеком. И поверь, моя милая, если бы он мог, он обязательно приехал и встретился с тобой, или прислал письмо, уж поверь мне, — произнесла она, ласково сжимая руку Лоретт.

— Вы знали моего папу? Расскажите, каким он был! Почему же он не пишет и не приезжает повидать меня, если вы говорите, что он замечательный? — Лоретт задавала миллион вопросов один за другим, не давая женщине возможности ответить ни на один. Дождавшись, пока шквал вопросов иссякнет, Мирей грустно улыбнулась и ответила:

— Я знала твоего отца почти так же хорошо, как саму себя, он был моим братом и поверь мне, он очень любил и твою мать, и тебя. Но когда тебе не было и года, они крупно поссорились, и он уехал в очень неспокойный район на востоке Франции и погиб в одном из сражений. Все что у меня осталось в память о нем — это старая фотография, сделанная незадолго до того, как он уехал на фронт.

— А у вас не сохранилось это фото? — с замиранием сердца спросила Лоретт, одновременно горя желанием увидеть его, и боясь этого.

Услышав ее вопрос, тетушка замерла и словно на что-то решаясь, протянула руку к сумке, но тут же ее отдернула и бросила быстрый взгляд на настенные часы, висевшие над библиотечным камином.

— Я тебе обязательно покажу ее завтра, милая, но сейчас тебе лучше вернуться в свою комнату, пока сюда не нагрянула твоя матушка, ибо думаю, прием уже подошел к концу. Я провожу тебя.

При воспоминании о матери, Лоретт пробрала дрожь, и она поспешила следом за мадемуазель Мирей. К счастью, им удалось добраться до спальни незамеченными, хотя несколько раз девочке казалось, что она слышит чьи-то шаги и видит нечеткие молочно-белые силуэты. Но стоило ей оказаться в комнате, как все тревоги сразу поутихли. На этот раз там жарко пылал камин и горели расставленные в углах комнаты свечи. Кто-то из служанок даже не поленился принести в комнату омеловые рождественские венки, и к запаху горящих в камине дров примешивался запах снега, смолы и праздника. Забравшись под одеяло, Лоретт с наслаждением выпила кружку лекарственного настоя и впервые за все время пребывания у дяди заснула крепким спокойным сном.