Рождество Фионы

Глава 3. Зигмунд. 5 дней до рождества.

Зигмунд сидел за тяжёлым дубовым столом в своём кабинете, заваленном свитками, отчётами и грязными чернильными перьями. В маленькой чёрной пепельнице медленно тлела сигарета, оставляя на дне серый, рыхлый пепел. В воздухе висел густой, удушливый запах дыма, впитавшийся в деревянные стены и ткань потрёпанного кресла. Он глубоко затянулся, почувствовал, как горячий дым обжёг горло и тяжело осел в лёгких. Сквозь тонкие полосы дыма в полумраке тускло горели несколько свечей, отбрасывая дрожащие тени на стены и потолок. За узким окном лениво падал снег — крупные белые хлопья, медленно кружась в сером предвечернем небе.

Нога болела. Пронзительная, тупая боль, закручивающаяся под коленом, уходящая в глубь мышцы, заставляла его морщиться и выдыхать с тяжёлым раздражением. Он склонился вперёд, разминая правую голень сильными пальцами. Чёртова зима. Чёртов холод. Влажный мороз поднимался от каменных мостовых Форенции, пропитывая воздух ледяной промозглостью, которая забиралась под одежду, сжимала суставы и напоминала о старых ранах. В том бою он выжил. Но теперь каждую зиму его нога напоминала о себе, превращая жизнь в нескончаемую пытку.

Он тяжело выдохнул и сделал ещё одну затяжку. Сквозь слегка приоткрытую дверь доносился слабый гул голосов из соседних кабинетов, звук шагов по коридору, короткие резкие команды дежурных стражников. Город постепенно затихал перед праздником. Рождество Божье — священный день, день надежды и искупления. Слабый свет уличных фонарей за окном подсвечивал украшенные еловыми ветками дома и тонкие полосы снега на мостовой. В такие дни преступники обычно замирали, словно уважая дух праздника или, скорее, просто боялись быть пойманными.

Последние месяцы выдались тяжёлыми. Войска Малкольма Фон Раука захватили город без лишней крови, но спокойствие далось дорогой ценой. Обычный порядок нарушился. Стража растерялась, власть переменилась, и криминальные группировки тут же вылезли на свет, как крысы из подвала. Улицы были полны грабежами, убийствами и разбоем, пока новые патрули не начали жестоко наводить порядок. Солдаты Малкольма не церемонились, воров ловили на месте, клеймили или отправляли на каторгу, а тех, кто сопротивлялся, просто убивали на месте. Жестокие меры подействовали, за последние недели преступность резко пошла на убыль, и теперь на улицах Форенции царил тот редкий, хрупкий порядок, пахнущий кровью и страхом.

Зигмунд не был уверен, что это хорошо. Он привык к беспорядку, в беспорядке проще было найти истину, отделить зёрна от плевел. Теперь же город словно замер в напряжённой тишине. Люди вели себя тише, избегали взглядов стражников, опускали головы, торопливо закрывали двери по вечерам. Это было не спокойствие — это был страх.

Он снова потер больную ногу, сжав зубы. Вырвал изо рта сигарету, затушил её в пепельнице с приглушённым шипением. Рука нащупала флягу с бренди в нижнем ящике стола, но Зигмунд не стал её открывать, не сегодня. Если этот проклятый холод не отпустит, у него всё равно не останется другого выбора, чтобы заснуть ему придётся напиться.

Рождество Божье.

Он невесело усмехнулся. Когда-то этот день значил что-то важное. Он вспоминал, как в детстве мать укладывала его в постель, рассказывала истории о Пророке Делателя, человеке, который вывел людей из подземного королевства Морсиба, раздвинув руками холодные волны подземного моря и указав им путь к свободе. Пророк вывел их к свету, к спасению. Люди возводили храмы в его честь, молились о его милости в самые трудные времена. Вера в Делателя была сильна на севере континента, но не здесь. Всё меньше людей каждый год отмечали этот праздник.

Идея о спасителе казалась лишь красивой сказкой для детей. Никто никого не спасёт. Люди погибают в одиночестве, замерзают на улицах, тонут в грязи под мостами. Пророк больше не услышит их молитв. Даже если он и существовал, он оставил этот город на растерзание волкам. Зигмунд, как один из немногих расследователей города, видел это собственными глазами.

Как обычно перед Рождеством работы почти не было. Хватит рассиживаться. Пора идти домой. Зигмунд закурил новую сигарету и неторопливо двинулся вперёд, тяжело опираясь на трость. Нога ныла. Резкая, колющая боль расходилась по всей кости, заставляя его хромать сильнее, чем обычно. Он ненавидел этот холод. Ненавидел зиму. В такую погоду каждый шаг напоминал о старой ране, о гнили войны, которая давно осталась позади, но до сих пор цепко держала его в своих когтях.

На перекрёстке улицы он остановился, стряхнул пепел в снег и прищурился, прислушиваясь к ночной тишине. Город замирал. Даже шум трактирных гулянок казался приглушённым. Только слабый скрип снега под чьими-то шагами доносился с дальнего конца улицы.

Он уже собирался повернуть в сторону дома, когда увидел её.

Девочка стояла чуть поодаль, возле массивных деревянных ворот старого особняка. Маленькая фигурка в лёгком белом платье, которое развевалось в холодном ветре, словно тонкий кусок шёлка. Снег ложился на её плечи, но совсем не таял. Руки были сложены перед собой, босые ноги утопали в снегу. Её лицо было неразличимо в полумраке, но глаза…

Зигмунд напрягся. Глаза девочки сияли неестественным светом — бледные, молочно-белые, словно бельма слепца. Они тускло отражали свет фонаря, как поверхность мутного стекла. На мгновение ему показалось, что она смотрит прямо на него.

— Эй… — негромко окликнул он, бросая сигарету в снег.

Девочка не ответила. Она стояла неподвижно, словно вырезанная изо льда фигура. Её лицо оставалось пустым, безмолвным, бесстрастным. Лишь бледные глаза продолжали смотреть в его сторону.

Зигмунд сделал шаг вперёд, несмотря на боль в ноге.

— Ты в порядке? — голос его звучал хрипло. — Тебе холодно? Где твои родители?

Она не шелохнулась. Снег оседал на её волосах, покрывал плечи и тонкие руки.

Зигмунд подошёл ближе, шаги отдавались в тишине. Внезапно его сердце сжалось от необъяснимого ощущения тревоги. Что-то было в ней неправильное. Нездешнее. В спине начался неприятный зуд, словно что-то тяжёлое и ледяное нависло за его плечами. Подойдя к ней ближе, он почувствовал еле ощутимый запах гнилого мяса.