Рождество «на деревне»

Глава 1

***
Посвящается моему любимому писателю Антону Павловичу Чехову.

Посвящается всем обездоленным детям Земли.

***
На московском рынке, среди густого запаха дегтя, мокрой шерсти и кислых щей, стояла невыносимая толкотня. Девятилетний Ванька Жуков, в большой не по размеру поддевке, продирался сквозь толпу, сжимая в кулаке копейки, данные сапожником Аляхиным на соленые огурцы. Его глаза, привыкшие к темноте мастерской, слезились от резкого ветра и пестроты вывесок.

Вдруг он наткнулся на девочку лет тринадцати. Это была Варька, нянька из соседней слободы. Она стояла у мясной лавки, покачиваясь, и её лицо казалось высохшим и одеревеневшим, а голова — маленькой, как булавочная головка. Варьке страстно хотелось спать, окружающие её люди казались ей туманными тенями, точь-в-точь как в тех грезах, где они падали в жидкую грязь шоссе.

— Чего стоишь, оглашенная? — буркнул Ванька, потирая ушибленный локоть.

Варька не ответила. Она видела перед собой не мальчика, а какую-то сизую дымку, сквозь которую кричали вороны, похожие на хозяйского ребенка.

В этот момент над толпой выросла фигура городового. Увидев двух оборванных детей, бесцельно толкающихся у прилавков, он заподозрил неладное.
— Стой! Карманники! — гаркнул он, хватаясь за чехол сабли.

Страх, более сильный, чем сон, мгновенно пробудил Варьку. Она инстинктивно схватила Ваньку за руку.
— Бежим… — прошептала она пересохшими губами.

Они бросились в узкий переулок, мимо саней и мешков с мукой. Ванька бежал, чувствуя, как сердце стучит в самое горло, и думал, что если его поймают, то Аляхин прибьет его чем попадя или отходит шпандырем. Варька же бежала механически, и ей казалось, что за ней гонятся не люди, а темные облака из её полуночных видений.

Впереди показались тяжелые двери церкви. Дети юркнули внутрь, в спасительную прохладу и тишину. Здесь пахло ладаном и воском. В углу, перед темным образом, горела зеленая лампадка, отбрасывая на потолок большое пятно — такое же, какое Варька видела каждую ночь над колыбелью.

Они присели на корточки в темном углу за колонной.
— Ушел, кажись, — тяжело дыша, прошептал Ванька. — Ты чья же будешь?
— Сирота… У хозяйки живу… — едва слышно ответила Варька, и её глаза снова начали слипаться. — Качать надо… всё качать…
— А я у сапожника, — обрадовался Ванька. — У Аляхина. Там скука такая, что и сказать нельзя, всё плачу. Я дедушке письмо написал, Константину Макарычу… чтоб забрал отседова.

Ванька шепотом начал рассказывать ей про деревню, про то, как дед щурит глаза на ярко-красные окна церкви в Рождество, и про пса Вьюна, который «необыкновенно почтителен и ласков». Варька слушала, и в её сознании деревня Ваньки перемешивалась с её собственной покойной матерью Пелагеей и отцом Ефимом, умирающим в земской больнице. Ей казалось, что если она сейчас уснет, то убьет врага, мешающего ей жить, — этот вечный, звенящий в ушах крик.

Вдруг из алтаря вышел служка в поношенном подряснике. Увидев двух грязных детей, он нахмурился.
— А ну, пошли вон! — прикрикнул он. — Нечего тут место занимать, не для вас парад.

Он вытолкал их на крыльцо, в синие вечерние сумерки. Москва уже зажигала огни, и небо казалось умытым и обновленным перед праздником.

Они брели по улице, взявшись за руки. Ванька дрожал в своей легкой одежонке, а Варька шла, прикрыв глаза, едва переставляя ноги. Холод пробирался под кожу, но они не отпускали друг друга, словно это единственное тепло могло спасти их от безвыходности их положения. Город вокруг них гудел, звенели колокольцы почтовых троек, но для этих двух маленьких существ мир сузился до этого ледяного тротуара. Они шли всё дальше в темноту, два крохотных пятнышка в огромном холодном городе, и обоим им больше всего на свете хотелось одного — просто спать.