Рождество «на деревне»

Глава 4

В Москве утро наступило серое, тяжелое, пахнущее снегом и печным дымом. Сапожник Аляхин, деспотичный мещанин, выкушал пять стаканов чаю до седьмого пота и теперь пребывал в состоянии мрачного раздражения. Он уже обшарил все сени и углы мастерской, где привычно пахло щами и сапожным товаром, но девятилетнего Ваньки и след простыл.

— Ишь, пострел, — ворчал Аляхин, застегивая поддевку. — Ведь малый был к учению способный, умён не по годам, я на него три месяца хлеб тратил, думал — помощник будет, выгода какая-никакая, а он — в бега...

Обуянный жадностью и злобой, он отправился в полицейский участок. Там, в тесной приемной, среди запаха казенного табака и мокрых шинелей, он столкнулся с хозяйкой Варьки — толстой, плечистой женщиной. На руках у неё, завернутый в грязные пеленки, истошно вопил младенец. Ребенок уже осип и изнемог от плача, но крик его по-прежнему сверлил мозг, как бурав.

— Что, господин мастер, тоже за беглыми? — злобно спросила хозяйка, пытаясь унять дитя. — Моя Варька, гадина такая, со двора сошла, а мне теперь самой нянчить это надоедливое чадо! Руки отваливаются, а она, небось, где-то прохлаждается. Никакого гуманизма в этих детях, одно мещанское самолюбие и лень!.

— Ваша правда, — поддакнул Аляхин. — Мой-то Жуков хоть и шельма, а сапог чуял, мог бы со временем мастером стать. Жаль потраченного... Чистое разорение, а не дети.

В этот момент из кабинета вышел полицмейстер. Его лицо выражало крайнюю степень утомления от человеческих дрязг. Услышав симфонию младенца, которая раздражала и угнетала всех присутствующих, он побагровел.

— Вон! — гаркнул он, указывая на дверь. — Уносите своего крикуна! Распричитались тут... Ищите своих пострелов по закоулкам да по рынку. Небось, прогуляли день и уже вернулись в мастерские, пока вы тут скамейки протираете. Пошли вон, не то в холодную за неуважение!

Униженные и обозленные, хозяева поплелись к выходу, а младенец на руках женщины продолжал кричать, становясь для них тем самым врагом, мешающим жить.

— Да чтоб тебя взяло, постылый! — донесся до полицмейстера её сердитый голос.

В это же время в деревне Константин Макарыч, маленький, тощенький старикашка, готовился к праздничному походу в церковь. Он тер рукавом Млечный Путь на окне, который вырисовывался так ясно, как будто его перед праздником помыли, и вдруг слезы потекли по его сморщенным щекам. Без Ваньки в усадьбе было пусто, даже Вьюн и Каштанка присмирели.

— Прости, Господи, старого грешника... — шептал дед, крестясь на темный образ. — Обидел малого, в город спровадил... Обещаю Тебе, Владыко: ни капли водки более в рот не возьму, только помоги Ваньку оттудова забрать. Сирота он, нету у него ни отца, ни матери, окромя меня, пьяницы...

Он плакал, и эти слезы были первым проявлением того третьего периода детской психики, который иногда возвращается к старикам, когда они начинают отличать истинное добро от суетного зла. За окном стояла великолепная погода, и рождественский мир замер в ожидании чуда, которое уже мчалось по рельсам в старом вагоне третьего класса.