Рождество «на деревне»

Глава 8

Дверь чайной с грохотом отворилась, впустив вместе с облаком морозного пара отца Гавриила — сельского священника, человека огромного, с окладистой бородой и лицом сытым и добродушным. Он много лет прослужил дьяконом из-за своего прекрасного голоса, и теперь каждое его слово рождалось где-то в глубине могучей груди и выходило наружу густым, бархатным басом.

— Мир дому сему! — пророкотал он, и даже медный самовар, казалось, перестал шуметь от почтения.

Игнат Романыч, завидев настоятеля, поспешно встал и поклонился.
— Вот, батюшка, пассажиров подобрал... — он указал на притихших детей. — Ваньку Жукова, Константиныча внука, да сестрицу его названую. В Москву в учение были отданы, да, видать, недетская там жизнь-то... Просятся в село.

Отец Гавриил ласково посмотрел на детей. Его взгляд не был деспотичным, как у московских хозяев, а светился тем самым спокойствием, которое Ванька видел только на темных образах в рождественскую ночь.
— Рождество — время милосердия, Игнат, — пробасил священник. — Возьмем малых сих с собой. Бог велит сирот призирать, а Константин Макарыч — человек хоть и «юркий», да одинокий. Будет ему подмога.

Вскоре они уже ехали на широких санях. Дорога бежала вперед, обнажая временные изменения в пространстве: Москва с её сапожным товаром и вечным криком таяла в памяти, уступая место чистым сугробам и весело мигающим звездам.

Отец Гавриил, укрытый тяжелой шубой, рассказывал, что был в Москве «по важному делу» в консистории, и теперь наставлял детей.
— Слушаться надо старших, — мерно гудел его бас, — и закон Божий почитать. Труд — он человека возвышает, ежели он с молитвой. А дедушка ваш — он хоть старец немощной, а душу имеет добрую.

Дети слушали, но каждый думал о своем. Ванька радостно представлял, как дед будет щурить глаза на ярко-красные окна церкви и как он подарит ему тот самый пряник в золотой бумаге.

Варька же, чья голова в зимних сумерках снова казалась ей маленькой, как булавочная головка, мучилась от тяжелых мыслей. Ритм полозьев напоминал ей ту ночную, убаюкивающую музыку, под которую она когда-то качала колыбель. Но теперь этот ритм не гнал её в дремоту, а будил совесть. Она вспомнила, как злилась на вечно кричащего ребятёнка, как видела в нем врага, мешающего ей жить. Ей вдруг стало страшно: ведь младенец Христос тоже когда-то плакал в яслях, а она...

Не выдержав, Варька зарыдала, уткнувшись в рукав поддевки.
— Батюшка... — всхлипывала она, — я... я худое замышляла. На малютку злилась, убить его в мыслях хотела, только бы спать... спать...

Отец Гавриил замолчал. Он протянул свою большую, теплую руку и погладил её по голове.
— Полно, девица, — тихо, но глубоко пробасил он. — В этот светлый праздник Господь всякую слезу отрет и все грехи простит, ежели в душе покаяние есть и обещание исправления. Тьма отступает перед светом рождественского чуда.

Варьке вдруг стало легко, словно зеленое пятно от лампадки, так долго мучившее её глаза, навсегда исчезло.

Батюшка вдруг приосанился, будто солист семинарского хора, и запел:
— <<Христос рождается, славите!>>

Игнат Романыч подхватил привычным, хрипловатым голосом. Ванька, вспомнив, как дед заставлял его петь в церковном хоре, затянул тонким, звонким дискантом. Варька тоже открыла рот, и её слабый голосок влился в этот общий гимн радости.

Их пение, чистое и искреннее, оживляло грустные заснеженные окрестности. Казалось, что Млечный Путь в небесах действительно помыли и потерли снегом специально для того, чтобы эти двое детей наконец-то нашли свою дорогу домой.