Рождество «на деревне»

Глава 9

В кухонной избе Живарёвской усадьбы пахло овечьими тулупами, махорочным дымом и праздничным теплом печи. Константин Макарыч, маленький, тощенький старикашка с вечно смеющимся лицом, только что слез с печки и прилаживал к сапогу новую подметку. В его вечно пьяных глазах сегодня не было привычного блеска — дед помнил свое обещание Богу не притрагиваться к водке, пока внук в Москве мучается.

Вдруг дверь с грохотом распахнулась, впустив облако морозного пара. В этом сизом тумане мелькнула маленькая фигурка в огромной поддевке.
— Дедушка! — раздался звонкий, надтреснутый от волнения голос.

В следующую секунду девятилетний Ванька Жуков уже висел у деда на шее, обливая его сморщенные щеки горячими слезами и прижимаясь так крепко, словно боялся, что это всего лишь туманные грезы.
— Родной мой... Константин Макарыч! — всхлипывал мальчик. — Забрал Господь меня от сапожника Аляхина! Больше не будут бить чем попадя и селедкой в харю тыкать!

Дед оцепенел, выронив дратву. Его лицо, обычно юркое и подвижное, вдруг стало торжественным и тихим. Он обнял внука костлявыми руками, и в эту минуту радость задрожала в воздухе, точь-в-точь как в тот день, когда они ходили в лес за елкой.
— Ванюшка... — пробормотал дед. — Стало быть, дошло письмо... Почтальон, видать, не подвел, на деревню доставил...

Но тут он заметил в дверях другую фигуру. Варька стояла у порога, не смея войти. Её голова казалась маленькой, как булавочная головка, а глаза смотрели с застенчивой робостью, в которой ещё сквозило перенесенное в Москве недетское горе. Константин Макарыч нахмурился, его лицо приобрело выражение застенчивой робости и беспокойства.
— А это что за «раритет» с тобой? — спросил он, отстраняясь от Ваньки. — Своим-то хлеба в обрез, а ты ещё лишних людей» ведешь?

Ванька заслонил Варьку собой.
— Это сестра моя, дедушка! Мы вместе от хозяев бежали. Ей спать страсть как хотелось, её там совсем замаяли... Возьми её, деда! Она умная и к труду способная!

Старик долго смотрел на детей, на их оборванные пальтишки и красные от стужи лица. В его душе происходило нравственное перерождение. Он взглянул на «темный образ» в углу, перед которым всё ещё мерцала лампадка, и вдруг понял: вот он, его настоящий «крест».
— Ну, полно... — прохрипел дед, утирая слезу кулаком. — Бог милостив. Сказал — пить не буду, значит, на эти деньги двоих прокормлю. Будешь мне за внучку. Считай, что это рождественское чудо для нас, стариков, подстроено.

Он подошел к старому сундуку и вытащил оттуда пачку атласных лент — ярко-алых и голубых, как весело мигающие звезды на небе.
— Гляди-ка... Матери твоей, Пелагее, берег, да не пригодились они ей в земле-то лежать... — дед бережно протянул ленты Варьке. — Принарядись, девка. Сегодня праздник великий.

Варька приняла подарок, и на её высохшем и одеревеневшем лице впервые проступил живой румянец. Она вплела алые ленты в косу, и в её глазах, отражавших пламя свечи, больше не было кошмара.

Через полчаса, когда Млечный Путь вырисовывался так ясно, как будто его перед праздником помыли, трое путников спешили к церкви. Окна храма сияли ярко-красным светом, зовя ко Всенощной. Дед шел впереди, весело постукивая палочкой, а за ним, держась за руки, бежали Ванька и Варька. Они были нарядные, сытые и, главное, свободные, как птицы, веря, что в эту ночь всякая слеза утрется и жизнь их начнется заново. Извозчик Игнат Романыч, проезжая мимо на санях, помахал им кнутом, и его звонкое «С праздником!» слилось с торжественным гулом колоколов.