Рождество. Шаманка для инквизитора

Глава 1. Лед и сталь

Бал в особняке князей Орловых был искусственным раем, сотканным из света, звона хрусталя и гула голосов. Тысячи свечей плавили воск, борясь с декабрьской тьмой за окнами, где на стеклах буйствовали узоры из ледяных цветов. Воздух был густым коктейлем из аромата хвои, шампанского и дорогих духов - сладковатый, дурманящий, обволакивающий. Казалось, сама зима, обиженная таким пренебрежением к своим морозным прелестям, заглядывала в эти окна, но проникнуть за них не могла.

Капитан Матвей Волков, отстраненный и недвижимый, стоял в тени под галереей, где музыканты настраивали инструменты. Его темный, строгий мундир Тайной полиции был диссонансом в этой симфонии цвета и беззаботности. Он не был гостем. Он был диагностом, пришедшим на осмотр пышного, но уже подгнивающего организма столичного общества.

- Капитан Волков, - к нему подошел, слегка покачиваясь, упитанный мужчина в бархатном камзоле, с лицом, раскрасневшимся от жара залов и выпитого. - А вас-то какими судьбами? Неужто и на балах Тайная полиция ищет крамолу? Или, быть может, решили наконец развеяться?

Матвей медленно перевел на него холодный, взвешивающий взгляд, заставив барона невольно поежиться.

- Общественная безопасность, барон, - голос его был ровным и глухим, как стук каблука по мрамору в пустом зале. - Она, как воздух. Ее не замечают, пока она есть. А на балах, как известно, люди бывают особенно… откровенны. Расслабляются. Позволяют себе лишнее.

Барон фыркнул, пытаясь сохранить фамильярный тон, но под этим проницательным, все видящим взглядом его улыбка потухла, стала неестественной.

- Ну, уж у нас-то, в доме Орловых… - начал он, но не закончил, махнул рукой и поспешно ретировался к более легкому и веселому обществу.

Волков снова погрузился в свое наблюдение. Его собственная магия, холодный и точный инструмент инквизитора, была настроена на тончайшие вибрации эфира. Он читал их, как книгу: вот легкое, фоновое колдовство, подправляющее увядшую розу в прическе молодой графини; вот сдержанная сила, которой бретер-поручик усиливает свою реакцию, ловя взгляд соперника; вот глухой гул защитных чар на фамильных бриллиантах пожилой княгини. Все это было привычно, разрешено, узаконено. Светский шепот магии. Но он искал крик, фальшивую, дикую ноту в этом отлаженном оркестре.

И вот его взгляд, скользящий по пестрой толпе, наткнулся на нее и замер. Ее представили, как дальнюю родственницу из провинции, мадемуазель Элиану. Платье цвета серебристого льда, пепельные волосы, уложенные по последней столичной моде. Со стороны - просто еще одна прелестная девица, надеющаяся на выгодную партию. Но что-то было не так. Ее движения, при всей их плавности, были слишком осторожны, слишком экономны. Каждый шаг, каждый кивок, каждую улыбку она словно просчитывала заранее, как шахматист, передвигающий фигуру. И глаза… Серые, как зимнее небо перед метелью, они не излучали ни кокетства, ни радости. В них была звериная, настороженная внимательность. Она несла свою светскую маску, как щит, и Волкову, знатоку человеческих душ, смертельно захотелось этот щит сорвать.

К ней уже подошел молодой офицер, разгоряченный вином, танцами и собственной удалью.

- Мадемуазель Элиана, не откажите в удовольствии! Следующая кадриль… ваша. Умоляю!

Девушка улыбнулась, подобрав нужную степень учтивости и легкой отстраненности. Но ее глаза остались холодными и неподвижными, словно озеро подо льдом.

- Вы чрезвычайно любезны, поручик, но я, боюсь, еще не вполне освоила все хитрости столичных танцев. Не хотелось бы смутить вас своей неловкостью и наступить на шпору.

- Помилуйте! Да я счел бы это за честь! Позвольте тогда хотя бы принести вам бокал шампанского? Оно сегодня превосходное!

- В наших краях, поручик, есть поверье, - ее голос прозвучал вдруг тише, с легким, странным акцентом, который делал его мелодичным и колючим одновременно, - что вино нужно или пить до дна, или не прикасаться вовсе. Я не плююсь вином. Но сейчас… нет, благодарю вас.

Офицер замер с глупой, застывшей улыбкой, не понимая, шутка ли это, оскорбление или просто странность провинциалки. Элиана же мягко, но недвусмысленно отвернулась, и ее взгляд, сорвавшись с поводка светскости, устремился в темноту за окном, в ту самую, скованную морозом ночь, которую так старательно игнорировали все присутствующие. В этой мгновенной перемене Волков увидел все: бездонную тоску, сжатую пружину силы и щемящее одиночество. Ее пальцы сжали ручку веера так, что тонкие костяные пластинки хрустнули, грозя сломаться.

Играть перестали. На смену бодрым ритмам полонеза и мазурки пришли первые, меланхоличные и протяжные ноты старинного северного вальса. Элиана замерла, слушая их, словно зачарованная. Потом, повинуясь неведомой силе, гораздо более мощной, чем законы светского приличия, она медленно, как лунатик, вышла на пустующую паркетную площадку в центре зала. Шепот удивления и любопытства пополз по залу.

Она закрыла глаза. Сделала глубокий вдох, грудью, полной морозного воздуха далеких лесов. И начала танец.

Это не был ни один из известных столичных танцев. Движения ее были плавными, струящимися, полными странной, первозданной грации. Она не танцевала под музыку - она танцевала музыку, являлась ее зримым воплощением. Она парила, словно невесомая снежинка в водовороте ветра, ее платье переливалось холодным сиянием. Зал замер, завороженный этой немой поэзией движения. Но капитан Волков выпрямился во весь рост. Его собственная магия, доселе спокойная, взволновалась и зазвенела, как натянутая струна. Он почувствовал не просто искажение. Он почувствовал бурю. Нарастающий вихрь.

Элиана взмахнула рукой, изящно и широко, и в такт ее движению в воздухе, на уровне ее ладони, вспыхнула крошечная, ослепительно сложная снежинка. Она не таяла, а медленно вращалась, переливаясь всеми цветами радуги, отливая перламутром и серебром.

- Боже мой! - воскликнула какая-то дама, прижав веер к груди. – Вы видели? Как она это делает?